Больно

— Ты когда-нибудь приходил к нам сухим? Вода с волос стекала на пол тонкими прерывистыми струйками, тело трясло от холода и сквозняка — Майк чувствовал себя собакой, брошенной и ненужной никому на целом свете. Надо заканчивать с пьянками. — Была бы моя воля, приходил сухим, но наши ночи меня не щадят. — Заходи. Боря оттолкнулся от стены, впуская в дурманящее тепло квартиры, и на кухню пошёл. На спине его свежие красноватые царапины, и Майк улыбнулся — завалился бы на часок раньше, увидел бы картину куда интереснее. Всегда у них так. — Ты просохнуть или на ночь? — Сам решай. В гулкой тишине стук воды о металлическую раковину казался преступлением — Майк волосы выжал да вытерся лежавшим тут же кухонным полотенцем, напротив Бори сел, подцепив полупустую бутылку портвейна. Кислого. — Раздевайся и рассказывай. Дрожащим рукам пуговка поддалась неохотно. Рубашку он даже не пытался расстегнуть — снял через голову и скинул на подоконник — под лёгким ветерком, что дул в небольшую щель, должна просохнуть. Наверное. По линолеуму шлёпая босыми ногами, к ним вышел заспанный Дюша, считай одетый — бельё и измятая футболка. — Доброй ночи, Майк Васильевич. — Доброй. — Мы тебя разбудили? — Боря улыбнулся еле заметно, наклонившись за спавшей с дюшиных волос резинкой. — Прости. Дюша отмахнулся, взял за запястье борину руку, где меж тонких пальцев была зажата сигарета, и прихватил губами фильтр, затянувшись. Боря привстал, в щёку его чмокнул. — Мне идти на полу стелить? — Позже. Дюша пожал плечами и сполз по стенке, оказавшись спрятанным за цветочным горшком. Руку к Майку протянул — просил бутылку. Лампочка горела тускло, света её хватало только на стол: углы, пол, зеленоватые бутылки — всё скрыл приятный сумрак, на Майка нагонявший сон. А спать ещё нельзя. — Она целовалась с каким-то мужчиной. — Тебя это злит? — Дюша протянул бутылку назад и обтёр губы. Голос его звучал удивлённо. — А что, я должен радостно смотреть на это? Я же не позволяю себе у неё на глазах с малознакомыми мужиками лобызаться. Боря рассмеялся, чуть не выронив сигарету. Но промолчал. — Ты ревнуешь её ко всем, на кого она смотрит, ко всем, с кем говорит, а сам при этом раз в две недели приходишь к нам, в постель нашу ложишься. — Я знаю, — Майк зажмурился, приложившись опять к бутылке, — И ничего с собой не могу сделать. — Не вини её. Она такой же человек, как и ты, ей тоже тепла хочется, но муж её ночами пьёт. Или работает. — Или спит в чужой постели. — Боря затушил сигарету и отвернулся, стараясь спрятать ухмылку. — Знаю. Хватит. — Так раз знаешь, что тебя злит? — Бессилие. Я довёл до этого и её, и себя, выбора не оставил, а теперь бегу от проблем на другой конец города. — Ты не изменишься, даже если захочешь. И она не изменится. Майк кивнул, пустую бутылку оставив на полу рядом с Дюшей, встать захотел, но Боря выгнулся над столом и, равновесие удерживая с заметным трудом, его поцеловал. Глубоко, долго, не давая отвернуться — может, отвлечь хотел. На самой периферии зрения поднялся Дюша, уходя по коридору прочь, и Майк от Бори оторвался, подорвавшись с места — за талию его порывисто обнял, к обнажённой спине прижавшись. Вместе они почти упали. — Пойдёшь в душ? — Меня неплохо прополоскал дождь, но если вы настаиваете… — Я понял. Из старого скрипучего шкафа на пол вывалились тряпки. Майк на зубок знал последовательность: белое тонкое одеяло, потом красное, в цветочек, между ними плед и сверху подушки — их всего две. Всё одно и то же. Боря с Дюшей легли по краям, он между ними. Привычно. Полгода Майк им мешался, назойливо, пусть и не специально, требуя к себе внимание, заботу, но не спрашивая, хотят ли этого они. Не задумываясь. Дурак. — Я вам надоел? Боря щёлкнул его по лбу, закатив глаза, а Дюша беззвучно захихикал — его рваное дыхание Майк чувствовал шеей. — Нет. Мы привыкли к тебе, привыкли к этому. — У тебя сегодня настроение быть никому не нужной брошенкой? Если бы мешал, то прогнали бы. — Ты нам дорог. Спокойной ночи. Вот так. Он вновь зажмурился, в очередной раз силясь понять, как докатился до такого — рушить одновременно две «семьи», несчастными делать всех, кто добр и близок. Недостойная жизнь. Пустая. Майк прикусил свой палец и заскулил как мог тихо — не хотел разбудить Дюшу с Борей, тревожить ещё больше. И без этого раздор в их жизни вносил. К горлу подступила какая-то детская, необоснованная обида и зависть: все вокруг счастливые, у всех семья и любовь, а он один, был и будет. От брака у него одно название, любовники не любят. Терпят. Руки, что обнимали сзади, притянули к себе, шеи коснулись холодные, в отличие от бориных, губы. — Поплачь, — Дюша носом к его влажной макушке прислонился, стал ещё ближе, — Может, полегчает. — Не полегчает. Слёзы не исправят того, что я мудак. — Хотя бы быстрее уснёшь. Если не хочешь спать, пошли пить чай. Дёрнувшись, Майк развернулся лицом к нему, ткнулся в грудь и обнял как мог крепко, в ответных объятиях утопая. Тепло, нежно. Спокойно. — Ты солнышко, Дюшка. Солнышко. — Прямо солнышко? — Не меньше. Дюша медленно гладил спину и что-то бессмысленное лепетал, точно колыбельную, а Майку показалось, будто он вновь беззащитный ребёнок. В этот миг хотя бы не одинокий. Сзади плечи обдало борино дыхание, за ним — сухой горячий поцелуй и ненавязчивые ласковые движения. — Мне расскажете, о чём шепчетесь? — Ревнуешь? — Вставать мне завтра рано, говоруны мои. Они смолкли. В окно глухо постучалась птичка — не в первый раз за все те ночи, что Майк тут провёл, по подоконнику перестал бить дождь. Он лёг на спину. И подумал о простой истине, в голову долго не шедшей. — Поэтому я к вам и бегу. — Потому что Боре вставать рано? — Потому что с вами недосказанностей нет — всё прямо, в лоб. Спасибо. За окном уже загорался рассвет.