Hellfire

Священник медленным шагом проходит в один из залов величественного собора, что на протяжении веков становился пристанищем для чистых и невинных душ. В зале темно и пустынно, воздух наполнен холодом. На улице начинает завывать вьюга над крышами спящего города. О мраморный, словно стеклянный, кафель раздаются шаги, что эхом распространяются до самого потолка. В главной зале собора прямо сейчас проходит богослужение. Пение доносится до каждого уголка этого божественного пристанища. Оно несёт покорность, смирение и веру, доносящуюся до самого Господа. Только одна душа прямо сейчас отвергает это смирение и чистоту. Только одно сердце переполнено самой настоящей скверной. Мужчина подходит к большому камину, через считанные секунды в нём появляется огонек, который мгновение за мгновением распаляется, становясь настоящим пламенем. Столь большое пламя способно спасти и согреть многих, бедные, обречённые души могут найти в нем спасение. Все они, только не он. — О, Дева Мария, — обращается мужчина к Святой, выходя на балкон. В тёмно-синем, почти черном небе горит яркая звезда. Её свет способен осветить не только город, но и сердца потерянных, заплутавших, выводя их на верный путь. Но вот-тот божественный свет будет скрыт и потерян за темными клубовыми тучами. Есть ещё шанс на спасение. Есть еще возможность на искупление греха. Но спасет ли это сейчас? — Ты знаешь, я твой верный раб. И дух мой шёл по праведной тропе, — вновь помещение наполняет глубокий и сильный голос главного судьи. Пусть это кажется монологом, но это настоящая ложь. Это его ария, посланная к Святой. — О, Дева Мария. Я не бы низок, не был слаб. Подобен не был суетной толпе, — Чонгук опускает взгляд на богатые дворянские дома и захолустья. Все они грешники, что ищут искупление в своих деяниях, но не знают им цену. Они просто преступают порог собора и просят того, что не заслужили. Не раскаиваются за свои деяния. Он же не такой. — Зачем же, Мария… — Чон бросает взгляд на последние лучи звезды, как она пропадает за непроглядной тучей. Точно также, как и он, потеряется в этой темноте. — Зачем же, Мария… — быстро покидает потерявший свет балкон и уже бежит через весь зал к камину. К пламени, что разгорелось до конца, —…На земле и в небесах, Повсюду этот взгляд цыганских глаз? Протягивает руки к пламени, что подобно живому. Словно оно дышит и говорит. Словно оно способно мыслить и давать ответы на главные секреты. На те секреты, что спрятаны в его кристальной веррованной и в тоже время очернённой душе. — Зачем же, Мария! Луч солнца в этих волосах, затмить мой разум был готов не раз?! На глазах мужчины огонь обретает плавные очертания. Миг за мигом, линия за линией. Дивное танцующее тело, нежнейший лик и страстный взгляд. Этот образ… Чонгук не может его забыть. Не может выбросить, выкинуть из головы и сердца. Чон ощущает все краски, видит каждую эмоцию, блестящий строптивый, гордый, дерзкий взгляд. Увидев тогда впервые на празднике короля шутов юношу, священник был пленён танцем. Околдован заигрывающей улыбкой и игривым взглядом, что предназначался толпе простолюдинов и зевак. Не ему. Брюнет танцевал изящно, грациозно, словно был лёгок, как перышко. Облетал этих низких грешников в своем ярком маскарадном костюме и поднимался обратно на сцены. Столько внимания каким-то ничтожествам, грешникам этого мира, недостойным даже произносить имя господа и его верных последователей. А ему же доставался всего один. Мимолетный. Полные презрения и ненависти взгляд, когда танцор цыганских кровей оказался рядом с горбуном, закрывая его от окружающих. Освобождая и не давая причинить и капли боли. Чону были адресованы проклятья, полные гнева и отвращения. Никто не смеет даже думать о таком в его адрес. Но в этих словах он впитал всё до последней капли, находя в них источник своей болезни, своей скверны. Своей страсти. — И пламя… желанья терзает душу мне. И ада дыханье таится в том огне! — огонь начинает всё больше разрастаться. Языки пламени развиваются в диком вихре, норовясь обжечь, оставить свой адский след, клеймо на самом верном и праведном слуге Святой. А силуэт в огне танцует так же страстно горячо, как и тогда. Всё та же дерзость, непокорность кроится чужих глаз. Вот только нет здесь тех никчёмных зевак. Тонкие руки двигаются плавно, зазывая священника к себе. Этот танец только для него. Призывая овладеть собой. Ещё дальше сделать шаг во грех. Чонгук достает из мантии полупрозрачный, покрытый россыпью звёзд шарф. Проводит легкой сиреневой тканью по щеке. Эта мягкость. Она та самая. Мужчина ощущает всю нежность, какой обладает нежная кожа непокорного юноши. Всей грудью вдыхает его аромат лаванды и кипариса. Задыхается в этом аромате, теряя над собой контроль. Он — грешник. Священника обуздал самое настоящее грехопадение. Чонгук признает свое деяние перед Господом. Он кается. И в тоже время сходит с ума по одному лишь силуэту, взгляду, голосу. Хочет его. Желает Чимина. Один аромат, исходящий от шарфа, окунает в грешные мысли, полные разврата и похоти, каких не видывал свет. Судья желает, жаждет это тело, эту душу. Хочет подчинить его сердце себе. Вытворять всё, что не могут вообразить себе самые отъявленные грешники. Овладеть, коснуться везде. Не оставить ни единого свободного участка кожи. Ловить мольбы и сладкие стоны губами, не собираясь останавливаться. Желать посадить на цепь и запереть далеко-далеко и любоваться, лицезреть это создание цыганско-адских кровей единолично. Убить для остальных и оставить только для себя. Держать силой, пытать. Но подчинить себе и любить до конца своих уже грешных дней. Это самый настоящий смертный грех, слитый воедино: Жадность, голод, похоть, алчность, гнев. Всё это оскверняет его. — Ужели в том моя вина, что страсть греховная мне окудником внушена?! И разве в том вина моя, что Дьявол, созданный Творцом, сильней, чем я! — в полный голос кричит мужчина, призывая Святую дать на его вопросы хоть один ответ. Призреть его грех и дать шанс, право на искупление и очищение. На покаяние перед Господом. На право изничтожение порчи и очищение непокорного юноши. Он должен искупить свои грехи покаянием и подчинением. Всё эта цыганская — Демона кровь! Она порождает в нем силы на сопротивление. Но Чонгук не остановится, если даже будет применить силу. Он карал неверных, проливая их грязную кровь. Если понадобится, Чонгук пролёт ещё и заполнит пустоту собой. — О, Дева Мария! Будь силой и защитой мне, греховной страсти пламя одолей! Заставь Чимина, свой адский дух смирить в огне… А лучше стать моим и и лишь моим! Перед Священником предстаёт иллюзорный образ юноши-танцора всё в том же пышном маскарадном наряде. Совсем близко, совсем рядом. Что в любовь момент можно пленить эти сладкие губы, срывая столь ненужный костюм в клочья. Но одно лишь касание, и силуэт расплывается на глазах, превращаясь в белый дым. Неожиданно раздаётся тяжёлый стук в дверь. — Священник Чон, Чимин сбежал… — сухо, но не без нервных ноток докладывает главный стражник. — Что?.. Как вы посмели допустить это?! — мужчину одолевает злость вперемешку со страхом. Страхом упустить свою страсть. Свой грех. Чон так долго пытался поймать его, ища по всему городу. И нашёл у себя под носом, в собственном соборе… Приказал запереть на несколько замков и связать на случай сопротивления. Пак не должен был пострадать и получить побои. Наносить их имеет право только сам Чонгук. А теперь… — Его нет в соборе, этот мальчишка улизнул… — Но как… Неважно, прочь, тупица, — с убийственным холодом, чуть ли не рыча процедил Судья, не желая больше видеть этого глупца. — Я… Я найду его, даже если придётся сжечь дотла весь Париж! Он убьет каждого, кто встанет на его пути. Во имя Бога и Святой Богоматери превратит Париж в кровавое месиво, чтобы схватить мальчишку и больше никогда не отпустить. А если тот не будет подчиняться и все его старания не заимеют результатов… Мужчина своими же руками убьет это наикрасивейшее создание. Вновь обращается к Адскому пламени, до побеления костяшек сжимая в руках шарф: — О, окудник-мальчишка, что ждёшь ты?! Бежать же с этих пор. Ко мне ли, придёшь ты, взойдешь ли на костер?! — с хищным оскалом и полными голода глазами бросает вызов пламени, кидая шарф прямо в огонь. Лёгкая ткань сгорает моментально. Точно также быстро как и тонкая грань между покаянием и безумием. Светом и тьмой. Будучи ослепительным светом, Священник готов изничтожить каждого неверного, лишь бы добраться до него и очистить, избавить от грешной крови, испив её сполна. — Боже, помоги ему… Боже, помоги мне, — уже тише говорит мужчина, заключая свою арию перед Господом. — Если не ко мне, то на костёр!