Разрывает грудь пополам

Хрип подавленный, едва слышный, почти неуловимый и редкий. Хрип сладкий, вкусный, Зеницу ловит его поцелуем и старается, старается, старается, пока прикосновение к губам ощущается жгучим следом, будто поцелуй с огнём, даже если Зеницу никогда не приближал к нему лицо так близко. У Зеницу горят уши и, если честно, он не уверен: побочные от алкоголя это или из-за поцелуев, но его не волнует, потому что огонёк в груди жарче, потому что он лижет языками пламени грудную клетку, заставляя того дышать тяжело и часто. Заставляя тяжело дышать родного человека под ним, скованного даже когда тот пьяный, но одновременно с этим жарко желающего т о л ь к о Зеницу. Родной человек разрешает себя только ему. — Ты такой красивый, — сбивчиво шепчет в губы Зеницу, потому что язык развязный, потому что он хочет это сказать, трогая горящее красным от алкоголя лицо ладонями, пока Кайгаку ловит эти слова поцелуями, издав ещё один хрип. Как щенок. Его щенок. Его не соображающий ничегошеньки щенок. Кайгаку цепкий. Он всё ещё хочет держать ситуацию в своих руках, но держит только Зеницу за шею и заставляет пылать, гореть ещё сильнее, потому что не сжимает сильно, он не может. Гладит кадык большим пальцем, мычит жалко и тянет к себе, жадно впитывая в себя вкус, тепло рта, этот влажный причмокивающий звук. Кайгаку тугой, узкий, пульсирующий и даже едкий запах духов, такой терпкий, не может вытеснить эту сладость от предвкушения на языке Зеницу, потому что сейчас для него Кайгаку — запретное яблоко, сладость, тот шоколадный торт, от которого Зеницу без ума. То, что он хочет попробовать сильнее всего остального. Ему не хочется говорить. Им не хочется говорить. Кайгаку тяжело дышит в самое ухо и это сладким спазмом концентрируется внизу живота, завязывая какой-то узел, заставляя член отозваться на чужой скулёж дёрганьем, пачкая смазкой живот, заставляя Зеницу терпеливо ждать, тереться о бедро, целовать, целовать, исступлённо и жгуче, чтобы оставить невидимые следы-напоминания. Они горят. Он весь горит и даже сейчас, пьяный и такой податливый, хочет отдать всё это тепло Кайгаку, потому что любит. Старается делать так же, как он. Медленно, осторожно, растягивая мягкие стенки пальцами, потому что Кайгаку важен. Потому что он выглядит слишком хорошо, чтобы делать ему больно. Кайгаку никогда не делал больно ему, не рвал, был таким терпеливым, жарким, чтобы потом взять грубо, страстно, до всхлипов и красных от укусов пальцев. Кайгаку пальцы не кусает. Он кусает Зеницу, терзает чувствительное ухо, зализывает следы от зубов, хрипит, разводит ноги шире, и носом ведёт за ухом, потому что не может держаться на руках, не может поплывшим взглядом уцепиться за лицо Зеницу, не может отстраниться или повернуть назад. Он хочет. Зеницу знает. Зеницу видит. Зеницу живёт с ним чуть ли не всю жизнь. — Ты блять... долго ещё? — Ты себе не изменяешь. Он сталкивается с ним лбами, чтобы хрипло посмеяться, только смеётся один Зеницу, потому что Кайгаку рычит в щеку, ощутимо вздрогнув. Нащупал. Нашёл. Давит. Трёт. Хочет выбить всхлип. Один раз. Пусть едва слышный, Зеницу хочет его. Но Кайгаку затыкает себе рот вовремя и дышит ещё чаще, и, наверное, в глотке уже пересохло, а вот губы влажные и блестящие только потому, что Зеницу посасывает, кусает, вылизывает и снова целует, пока не начнут болеть. — Кайгаку... Кайгаку, Кайгаку, — он зовёт тихо, шепча родное имя в губы, толкается совсем медленно, мягко, растягивая под свой член тугую растраханную пальцами дырку, не зная, куда себя деть. Тесно, жарко, хорошо. Зеницу гладит скулы большими пальцами, мычит, и упирается лбом в плечо, сладко осознавая, как же блять хорошо трахать Кайгаку не только в глотку. А он сжимается вокруг члена, дразнит, царапает загривок короткими ногтями, цепляется за предплечья и мокро целует в висок, послушно принимая внутрь столько, сколько может, умудрившись снова укусить. Вызывает усмешку. Глухую, широкую, заставляет бёдрами втрахивать в матрас, подняться, посмотреть в эту мутную от алкоголя и желания синь глаз, посмотреть на своего послушного щенка и сжать ему горло, как Кайгаку нравилось, не собираясь его душить. Тот отзывается очень хорошо: сжимается снова, вздрагивает, хватаясь пальцами за чужое запястье, и жмурится, глотая воздух словно рыба, выброшенная на сушу. А вот рыбки Кайгаку на шее трясутся в такт толчкам Зеницу, долгим, частым, резким, грубым. Очаровательно блестят от звёзд за окном и Зеницу с хрипом поддевает нитку, чтобы губами, мокрыми от поцелуев, вжаться в пульс родного человека, укусить, вылизать, оставить красные следы, которые, наверное, пульсацией отдают в член и сердце, потому что так было с Зеницу. Кайгаку толкается пальцами в рот и Зеницу хрипло смеётся, с новым толчком, размашистым и грубым, покусывая грубые подушечки пальцев. Мычит. Вот бы скулёж. Под бёдра подхватывает с каким-то глухим звуком, сам рычит, кажется(уже не разобрать) и свободной рукой, той, что не сжимал сейчас горло до хрипа, в кулак обхватывает пульсирующий на каждое прикосновение член. — Толкайся, щенок, — не просит. Приказывает с хрипотцой в голосе, с каким-то упоением и любовью в глазах наблюдая за пьяным замешательством и сомнением. И Зеницу целует его снова, чтобы показать, как сильно хочет и любит, мазнув губами по скуле, челюсти, до самых губ, чтобы игриво укусить. Кайгаку толкается в ладонь и соскальзывает с члена, подарив Зеницу разочарованный стон. Бедный малыш. Только слова хвалебные больше не срываются с губ, потому что Кайгаку водит подушечками пальцев по языку, зубам, а Зеницу снова вгоняет головку, терпит, ждёт, мычит и ведёт бёдрами назад, покачиваясь, чтобы подразнить. И платит за эту шалость щипком за ухо, выбивая из груди наполненный нежностью смех. Прижаться грудью, вдавить в постель, хрипеть, щипать соски, кусать шею, губы, помочь с дрочкой, ощущая, как от этого пульсирующая дырка сжимается вокруг основания плотным ободком, кажется, заставляя Зеницу скулить больше старшего. Он с рыком кусает плечо, вытрахивая всю эту дурь, пока не соображает вовремя, чтобы кончить на живот, довести до исступления, облизнуться и размазать на чужой коже, бледной, в рубцах, белёсую жидкость, массируя под уздечкой так хорошо и приятно, выбивая из груди Кайгаку едва слышное мычание. Его хороший. Послушный. — Я люблю тебя, — в шею, в этот красный след шепчет Зеницу, наваливаясь всем телом на старшего, слишком уставший и сытый, будто получивший своё законное кот. Кайгаку мычит что-то непонятное в ответ, соглашаясь, и всё ещё не может выровнять дыхание, находя чужую руку рядом с шеей и сплетая пальцы, безмолвно говоря, что любит в ответ. Больше, чем кого-либо ещё в этом мире. Тишина.