37,7

Вот как вы просыпаетесь по утрам? Сами по себе, с радостной улыбкой на лице, сладко потягиваясь в кровати, как это происходит во всяких рекламах и дорамах? Наверное, вы думаете, что так просыпаются всякие айдолы, да? А вот ничего подобного. Жизнь айдола по утрам начинается также с издающего противные звуки будильника, который обязательно будит вас на самом интересном моменте сна, а вы, вместо того, чтобы продолжить смотреть сон, где в космосе летаете, разлепляете сначала один глаз с диким желанием найти будильник и кинуть его о стену. А потом кое-как открываете второй и дико щуритесь от солнца, которое смотрит на вас из-за окна, потому что вы, как самый натуральный уставший идиот забыли задёрнуть шторами окна на ночь. Именно так начинается каждое утро Чонгука ровно в половину седьмого. Сегодняшний день тоже не был бы исключением, если бы не чих. Именно. Брюнет разлепляет глаза от чиха, который послышался где-то в другом углу комнаты или даже гардеробной. Чонгук не уверен. Он вообще подумал, что ему это показалось, потому как после проглаживания рукой остывшей чужой половины кровати никого не обнаружил, решил, что Юнги давно уже уехал в студию, ведь всегда туда отправляется ни свет, ни заря. Парень уже было хотел вернуться в свой увлекательный сладкий сон, когда снова услышал повторяющийся звонкий чих. Ну, теперь точно не показалось. Чонгук окончательно просыпается, пусть по внешнему виду и растрепанным волосам не скажешь, и оценивает обстановку вокруг, как взгляд, обводящий бегло комнату, останавливается на низкорослом парне, зажавшем нос пальцами. Чон, даже из кровати не выбираясь, бурчит что-то типа:  — Нос не зажимай. После которого получает удивленный взгляд слезливых лисьих глаз в свой адрес. Юнги утирает слезу и подтирает нос рукавом худи, которое на пару размеров больше. Естественно, думает Чонгук, оно ж моё.  — Ты чего не спишь?  — Да с тобой поспишь, — кое-как выбирается из наводнения одеял Чонгук и ленивым шагом, слегка покачиваясь, преодолевает расстояние до своего парня, который все эти тридцать секунд стоял, не двигаясь и, кажется, не моргая. Если вообще дыша. Подойдя, брюнет сразу прижимается губами ко лбу, пусть и было это слишком уж резко для мозгов старшего, и сразу дёргается. Потому что «блять, да ты горишь сильней меня на сцене», от чего старший даже нервно посмеивается тем самым смехом, который я-подавился-шерстью-кота, но именно который так любит макнэ. А вообще, как он может смеяться в такой ситуации?! Учудил простудиться, потому что абсолютно точно сидел с окном нараспашку в студии, ведь больше негде. Юнги последнее время часто проводит либо у себя в студии, либо в компании, как, в принципе, и все мемберы, потому что… требуется — скоро выход альбома. Так ещё и простудиться умудрился.  — Ну и вот что ты тут стоишь и смотришь на меня, — отчитывает старшего Чонгук со своим неконтролируемым пусанским акцентом, который ощутимее слышится только по утрам, — шагом марш переодеваться в домашнюю одежду. Лечить тебя будем.  — Ну не, ну Чонгук, ну все в порядке, — дует в недовольстве щеки старший, умилительно шепелявя.  — Какой в порядке, хён? Ты горишь. Пожар.  — Когда это имело плохое значение, — шепчет про себя Юнги и молчит, а через пару мгновений его губы сжимаются в полоску, — ну Чонгук, всё что угодно. Хочешь мы поедим бараний шашлык? Или я…  — Конечно, хочу, хён. Но не сегодня точно, — Чонгук понимает, что тактику придётся сменить, — Юнги-я, пожалуйста, переоденься. Тебе правда сегодня стоит остаться дома, — умоляюще просит брюнет. Юнги стоит с минуту, немного подрагивая, что является явным признаком того, что его знобит, и тогда Чонгук просто не выдерживает. Вот сколько старший так ещё стоять собирается? За это время брюнет успел бы сходить в магазин, да что там, слетать в Диснейленд, покататься там на всех аттракционах, но вместо всего этого лишь тяжело вздыхает и подбирает Юнги на руки, таща в гардеробную с целью переодеть, параллельно слыша хриплые звуки типа: «Чон Чонгук, блять», «ну отпусти, я тяжелый». А позже это перетекает в недовольное рычание, когда Чонгук уже стягивает с худого тела свою же толстовку и надевает более теплую (тоже свою).  — Всё, всё, я сам.  — Хорошо, — отвечает Чонгук и плетется умываться перед тем, как отдать всего себя завариванию чая с имбирем и медом, и поиску пледа потеплее, а также градусника, который в этом доме используется лишь по праздникам.

* * *

Через десять минут Чонгук видит Юнги входящим на территорию кухни, потирающим глаза и дважды чихнувшим. Про себя мотает головой, не одобряя простуду, потому что он, видимо, тоже сегодня дома останется. Не бросать же своего парня на произвол судьбы с заложенным носом и желанием избавиться от заботы, которой Чонгук сейчас будет окружать по максимуму.  — Иди на диван, я плед и градусник принесу. На этот раз Юнги ничего не отвечает, явно осознавая, что спорить с макнэ бесполезно, особенно, когда простудился. Да и настроения нет. Хотя с какого это перепуга оно должно быть, собственно, когда Юнги вот уже раз десять подряд чихнул. Он послушно двигается в сторону бежевого дивана и, как только опускает свою пятую точку на него, к нему, фактически, подлетает Чонгук с пледом, которым укрывает, и градусником, который в подмышку суёт. Юнги, за этим всем наблюдая, лишь ноет и чуть ли не воет от безысходности. Угораздило его вот сейчас, так не вовремя, схватить простуду. Только идиот может подхватить набор два в одном, в лице соплей и чихания, в мае. Проходит, видимо, достаточное количество времени, раз Чонгук уже достал градусник с миной кислее некуда.  — 37,7, хён. Самую противную температуру схватил… — смотрит на парня, который уже открыл рот для оправданий, и перебивает его, — нет, не говори мне сейчас, что все в порядке. Ничего подобного, — заворачивает пледом как сосиску в тесте или шаурму какую-нибудь и, пригражая пальцем, говорит: — Вот если ты хоть на миллиметр сдвинешься или подумаешь встать, я вообще тебя лечить не буду, а просто привяжу к кровати, чтобы она тебя из своих объятий не выпускала, а сам уйду на тренировку и перекантуюсь у Намджун-хёна. Понял меня? И, довольный кивком со стороны своего парня, принимается за готовку чая, иногда поглядывая на парня, думая, насколько честен будет хён. И тот, кажется, угрозы Чонгука принял в буквальном смысле, потому что младшему кажется, что Юнги перестал подавать какие-либо признаки жизни вообще, но, приглядевшись, видит, как размеренно поднимается чужая грудь, моментами содрогаясь от новой порции чиханий. Когда Чонгук возвращается с огроменной кружкой горячего чая с имбирем, наблюдает за очень даже милой картиной: Юнги, завернувшись в теплый плед и свернувшись калачиком, спит, морща носик. Теоретически, будить его не стоит, ведь сон для организма — хорошо. Чонгук не удерживается: целует в щечку (если бы Юнги не спал, обязательно бы сказал, что Чонгук заразится) и сам рядом садится. Не будит, а сам горячий чай пьёт, ведь давать остывший, все равно что давать горячий пирожок жарким летом. А Чонгук и новый чай сделать может, ведь никуда уходить не собирается, и сбивать температуру 37,7 будет своими методами.