Не страшись

      Маркус вновь просыпается от нестерпимого жара. Жар повсюду, душит изнутри, пока он пытается отдышаться. Маркус горит, а влажное тепло дразнит ствол, демонстрируя, что он ещё ничего не знает об истинном огне. У бёдер ощущается чьё-то присутствие. Присутствие чего-то, за последние недели ставшего знакомым, но это не успокаивает громко заходящееся сердце. Страх пронзает электричеством точно так же, как впервые, когда он проснулся от того, что кто-то блуждал по его комнате.       В Боге восхвалю я слово Его, в Господе восхвалю слово Его. На Бога уповаю, не боюсь; что сделает мне человек?       Но присутствие отнюдь не человеческое.       Ибо Я Господь, Бог твой; держу тебя за правую руку твою, говорю тебе: «Не бойся, Я помогаю тебе».       Что-то касается правой руки.       Он ахает; воздух застревает в горле, густой и тяжёлый, словно дым, и нещадно давит на лихорадочно горячую кожу. Маркус чувствует, как что-то царапает внутреннюю сторону бёдер, и распахивает глаза – в комнате так же темно, как жарко, и не видно совсем ничего. Привычный лунный свет, просачивавшийся сквозь окна, загадочно исчез. Маркус пытается сесть, но обнаруживает, что не может, как будто на груди лежит огромный груз, хотя на ощупь руки ничего не находят.       Тревога сменяется чем-то иным – или, вероятно, усиливается, – когда существо берёт возбуждённый член в рот (а Маркус уже уверен, что это рот) и обласкивает языком. Маркус стонет, низко, утробно, и пытается противостоять весу, отягчающему грудь, чтобы выгнуть спину, – безрезультатно; он прижат, полностью отданный на милость этой силы, пока та не наиграется.       Однако сегодня, возможно, это наступит раньше, чем обычно: он чувствует, как от него отстраняются, рано, слишком рано, и член жалко дёргается, уже изнывая от недостатка внимания. Воздух внезапно меняется, немного светлеет. Дышать становится легче, и Маркус готов поклясться, что чувствует чужую ухмылку: кожи, охлаждая, спокойно касаются.       И всё же временное облегчение едва ли помогает погасить жар, опаляющий изнутри. Он только усиливается по мере того, как существо выдыхает на член, подавая надежды на столь многое, но давая столь малое. Полный недовольства, Маркус вскидывает бёдра, но темнота лишь обвивает ноги, обездвиживая и их. Невидимое существо сдерживает их и немного раздвигает, смещая внимание на бёдра. Оно касается нежной кожи, присасываясь и оставляя синяки. Прекрасно, но совсем не там, где хочется.       — Прошу, — выдыхает он, чувствуя, как обнажившиеся от улыбки клыки остро царапают кожу.       Существо ещё не кусалось, и Маркус вздрагивает от одной мысли. Сердце бьётся быстрее, когда что-то касается ствола. Прикосновение лёгкое, точно перо, а затем головку посасывают, вынуждая вздрогнуть. Но вновь, как только удовольствие начинает нарастать, ощущения отступают, возвращаясь к раздвинутым бёдрам и принимаясь заново помечать кожу.       Воздух снова меняется, как это обычно бывает, когда существо издевается над ним, и Маркус, разочарованно рыкнув, роняет голову на подушку. Никак не верится, что ему отказывают в оргазме в его же собственном мокром сне.       Опять.       «К чёрту это», — думает Маркус. Он знает, что не может поднять тело, но руки ещё подвижны. Поэтому, рыкнув от напряга, он тянется к члену, полный решимости достичь разрядки.       Воздух становится раскалённым. Руку отбрасывают с удивительной силой и прижимают рядом с ним, будто бы связав невидимыми верёвками. Маркус хватается за запястье, но не обнаруживает узла, который можно было бы развязать.       Осталась только одна конечность, за что Маркус даже немного благодарен: кажется, он в нескольких секундах от того, чтобы начать брыкаться в смехотворном приступе гнева.       — Что тебе от меня нужно? — произносит он вслух, стараясь не обращать внимания на жалобное хныканье, прокравшееся в голос.       Он понятия не имеет, зачем спрашивает. Существо никогда прежде не разговаривало с ним и не отвечало на вопросы. Вероятно, оно вообще не способно говорить. Чёрт, возможно, оно его даже не понимает.       Воцаряется предсказуемая тишина. Маркус вздыхает, сгибая пальцы и гадая, что произойдёт, если попробует снова и станет полностью обездвижен. Он вздрагивает, когда матрас прогибается, словно кто-то только что уселся сверху.       По-прежнему бесполезные сейчас глаза широко раскрыты, взгляд мечется по комнате, но напрасно: темнота безжалостно давит, окружая со всех сторон.       Существо никогда прежде не проявляло себя в физической форме.       Рука скользит по члену. Маркусу не удаётся подавить дрожь, когда она медленно, легко поднимается вверх. Скользит по животу, очерчивает кубики пресса – замедляясь, когда Маркус слегка напрягается, – и идёт дальше, обводя мышцы груди. Большой палец скользит по соску; мягкие, как клубы дыма, пальцы любовно ласкают ключицу.       Даже если бы Маркус не был связан сверхъестественными силами, он всё равно не смог бы пошевелиться. Существо так близко, так ощутимо… Он не знает, боится ли того, что случится, или того, что оно уйдёт.       Горлу щекотно. Существо играет с распятием на шее, щёлкая по изящному металлическому крестику и туго натягивая его, а вместе с ним и тонкую серебряную цепочку, с которой он соединён.       Крестик всегда служил небольшой защитой от темноты, и существо, похоже, разделяет эту мысль: Маркус ощущает рокот над своей грудью, будто кто-то смеётся. За цепочку резко дёргают, и та рвётся, и в этот же миг губы, дразнившие снизу, оказываются у шеи.       Горячая кожа встречается с ещё более горячим языком, невероятно острые зубы впиваются в горло. Поцелуи становятся более грубыми – свободная рука инстинктивно поднимается к затылку существа. Пальцы обнаруживают мягкие завитые пряди, и Маркус ахает от того, насколько схожи с человеческими волосами они на ощупь. Глаза, успевшие закрыться, снова распахиваются, по-прежнему слепые, по-прежнему ищущие.       Губы касаются уха.       — Осторожней, отец, — голос тоже звучит до жути по-человечески. Слегка хрипловатый, но отнюдь не такой, какой можно было бы ожидать от существа тьмы. — Думаешь, глаза смертного способны узреть мой облик без последствий?       — Я не знаю, — бормочет Маркус. — Почему бы нам не выяснить?       Существо снова смеётся.       — Люди вечно столь безрассудны, — оно замолкает, чтобы укусить за ухо, — особенно когда их рассудок затуманен похотью.       Маркус открывает рот, чтобы возразить, но не может произнести ни слова. Мало было ослепить и связать, теперь демон – а это именно демон, Маркус уверен, – лишил его ещё и голоса.       Демон смеётся и ёрзает, трётся о болезненно пульсирующую эрекцию. Маркус стонет, тянется к нему, но тяжесть чужого веса внезапно исчезает. Образ растворяется с шипением. Маркус пытается выругаться, но слова застревают в горле, и вместо этого он просто ударяет кулаком по матрасу.       Это медленное истязание. Маркуса заживо пожирает огонь, а демон лишь разжигает пламя, чтобы горело ярче. Никакой разрядки на горизонте.       На смятой простыне пальцы нащупывают небрежно отброшенный демоном крестик. Маркус перекатывает его между большим и указательным пальцами, надеясь на какую-нибудь помощь или защиту от Господа. Помолиться он заставить себя не в праве, когда его налитый кровью член прижимается к животу, капая предэякулятом на разгорячённую кожу: это кажется святотатством.       Но уловка сработала, демон замечает. Маркуса вынуждают согнуть ноги в коленях и прижать их в груди, полностью обнажая себя существу, расположившемуся между его бёдер. Маркус вздрагивает от этого нового ощущения уязвимости и извивается, пытаясь преодолеть сдерживающую его силу, но то, насколько крепки невидимые оковы, будоражит лишь сильнее. Особенно возбуждает, когда крестик вырывают из пальцев и прижимают к приоткрытым губам. Маркус безотчётно стискивает крошечное распятие зубами. В награду демон сжимает его ягодицу.       Что-то почти невесомо касается входа. Маркус ждал этого, но всё равно едва не давится крестиком. Прикосновение не человеческое: это не пальцы, не язык, а что-то другое, что-то лёгкое, тонкое и любопытное. Из горла вырывается хриплый стон: внутрь проникают демонические отростки, увеличиваясь и напрягаясь.       Он уже ощущает себя наполненным и не может даже пошевелиться: на грудь и бёдра по-прежнему давит некая невидимая сила. Маркус выплёвывает крестик и прикусывает губу. Пальцы ног поджимаются, когда демоническое начало начинает пульсировать внутри, посылая восхитительную рябь удовольствия вдоль позвоночника.       Щупальца теперь и снаружи, они нагоняют волны удовольствия, омывающие тело; они извиваются, ласкают мошонку, скручивают соски и обвиваются вокруг горла.       Маркус низко стонет и сжимает простынь в пальцах, стараясь подавить желание коснуться себя свободной рукой. Ему так хочется, но он знает, что бесполезно даже пытаться.       Прошёптанное «чёрт» гибнет на губах, потому что щупальца принимаются за дело, двигаются медленно, нежно. Маркус чувствует, как из него что-то вытекает, и сквозь дымку наслаждения поражается тому, что демонические щупальца самостоятельно вырабатывают смазку. Как удобно.       Его трахают сильнее, уступая мучительной боли в спине: щупальца умело избегают единственной области, к которой Маркусу хотелось бы, чтобы они прикоснулись. Лишь слегка задеть – вот и всё, что требуется, а он не может даже приподнять бёдра, чтобы себе помочь. Это утомительно – находиться так близко к оргазму, и невыносимо – не иметь возможности двигаться. Пот собирается в ямке у горла, где лежал крестик. Маркусу интересно, сколько это ещё будет продолжаться.       Пот бисеринками стекает по лбу. Когтистые пальцы переплетаются с пальцами Маркуса, отвязывая руки от простыни и направляя одну к изнывающему члену. Демоническая лапа сменяется губами, обсасывающими и облизывающими каждый подрагивающий палец. Маркус на грани рыдания в момент, когда обхватывает ладонью ствол. Он начинает водить вверх-вниз, и демонические щупальца движутся в такт; толчки становятся всё грубее, резче, а движения – сбивчивее.       Что-то, наконец, – наконец! – надавливает на заветное место внутри. Маркус распахивает рот в безмолвном крике, слова всё ещё не доступны. Он машет головой из стороны в сторону на смятой подушке; слёзы собираются в уголках глаз.       Пожалуйстапожалуйстапозвольмнедвигатьбёдрамипожалуйстамнеэтонужнояхочуэтогопожалуйстапожалуйста       Энергетический импульс проносится по всей комнате. Маркус дрожит, дыхание сбивается, становится прерывистым: демон в другой форме появляется внутри него, наполняя совершенно по-иному. Кожа шлёпает о кожу, демон прижимается бёдрами, и ощущения такие, словно его трахает мужчина, – именно так, как он себе представлял; абсолютно то, в чём так долго себе отказывал.       И существо словно вновь читает его мысли. Наклоняется, выдыхает в ухо:       — Поддайся, отец.       Маркус раскрывается под ним.       Кажется, всё разом распадается: сдерживающая сила, чужая форма и надломленный голос Маркуса, пока он снова и снова взывает к Богу из объятий демона.       Когда демон вынимает, Маркус тяжело дышит, осознавая, что тело снова принадлежит ему. Он разминает ноющие мышцы и потирает запястье, стараясь не обращать внимания на липкие капли, стекающие с живота на простыню.       Обычно к этому моменту перед глазами сверкают звёзды, но зрение, наоборот, проясняется, и впервые за долгие годы Маркус чётко видит потолок с каждой трещинкой и сеткой паутины. Тусклое лунное свечение отбрасывает на комнату слабый свет, очерчивая всё серебряными полосами, включая чёрный образ, сидящий сверху.       Он темнее смолы и, кажется, затягивает в свою пустоту весь свет. Маркус помнит завитки волос, но не видит никаких различимых черт за пределами контура. Хоть он и не связан, но двигаться не решается. Всё это вдруг кажется чересчур настоящим, и Маркусу приходится напомнить себе, что это всего лишь сон.       Он-то должен знать, насколько могучим бывает разум.       Но слова сами собой слетают с губ. Первые после освобождения слова, и они словно бы чужие.       — Кто ты?       Существо молчит, но наклоняется вперёд и обхватывает ладонями его лицо. Оно словно искрится от касания, и в месте соприкосновения тел Маркус замечает, как тьма отступает, обнажая неестественно бледную кожу.       Гулко сглотнув, Маркус наконец позволяет себе поднять глаза и встретиться взглядом с этим существом.       Зрачки у него не щелевидные, как он ожидал, а полностью расширенные, так что виднеется только частица сменяющейся радужки – красная, жёлтая, синяя. Они светятся на фоне мягких черт лица, отбрасывая угловатые тени. Волосы спадают мягкими каштановыми волнами; лунный свет создаёт в них нимб, высмеивающий торчащие из висков рога.       Грань между человеком и существом, кажется, смещается и размывается с каждым движением. Маркус думает об ангелах.       Не страшись.       Неужели они так выглядят? Не совсем по-человечески, не вполне как чудовища, но как нечто промежуточное в достаточной мере, чтобы сбить с толку и подогнать тошноту.       — Коннор, — произносит существо, и зубы у него острые, слишком острые. — Моё имя Коннор.       Наступает темнота.

***

      Маркус просыпается, вздрагивая и щурясь от яркого утреннего света. Воскресенье. Для него не выходной. Он бросает взгляд на часы и радуется, что сейчас только начало седьмого. Вздыхает и прикрывает глаза, намереваясь позволить себе немного понежиться в кровати. Тело только начинает понемногу расслабляться, как Маркус чувствует странную скованность в бёдрах и боль в спине и распахивает глаза. Он вздрагивает и садится, замечая смятую простыню и подсохшую сперму на животе. Видимо, очередная весёлая ночь.       Маркус со стоном опускает голову на руки. Когда же эти сны закончатся? Да, он слишком долго подавлял свои желания, но теперь это уже просто смешно. Воображать, что тебя соблазняет настоящее существо тьмы? В святых писаниях его бы высмеяли за такую мальчишескую фантазию.       Он сбрасывает одеяло, решив не давать своему похотливому рассудку ещё одного шанса опозориться. И если это означает принятие душа в столь возмутительный воскресный час, то так тому и быть. Заслуженное возмещение за ночные вымышленные страсти.       Маркус шипит: холодная вода касается кожи, – и прислоняется к плитке, чтобы легче перенести наказание. Он потирает шею, растерянно обнаруживая, что цепочка пропала. Он её уронил? После вчерашнего буквально смыть Иисуса в канализацию – последнее, что ему нужно. Он искоса смотрит вниз, надеясь, что не увидит, как Господь и Спаситель скатывается в слив. Ничего подобного, но то, что бросается в глаза, пожалуй, гораздо хуже.       На коже расцветают свежие фиолетовые синяки, а красные царапины крест-накрест пересекают бёдра. Метки, которые он никак не мог оставить сам.       Коннор.       Маркус выключает душ. Тело дрожит, но не от холода.       И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне.       Не страшись.