Наверно, это можно сказать другими словами.
Наверно, нужно пойти и заняться делом.
Но как ты не видишь, что я догораю?
Но как ты не можешь понять,
Что мне некуда деться?
И песни мои тебя не греют,
Ты просто их иногда слышишь.
А я с каждым разом
Всё слабее,
А я с каждым разом
Всё сильнее хочу залезть на крышу.
Ночные снайперы - Реггей
Я до пизды заебался.
И понятия не имею, от чего больше. От того, что материальное положение в условиях карантина трещит по швам? От того, что целыми днями торчу дома
хотя это место вряд ли является им в условиях самоизоляции? Или от того, что вынужден носить блядские голубые линзы целыми днями, а по переезду в Питер вообще чуть ли не круглые сутки? От того, что моим соулмейтом является бывший лучший друг?
Думаю, что всё-таки последний вариант.
Прилагательное
бывший оставляет гадкое липкое послевкусие не только на сомкнутых губах, но и в закоулках души, раны которой всё никак не хотели заживать. И если рот можно истерически полоскать водой (или чем-то покрепче —
желательно чем-то покрепче), безжалостно насухо вытирая полотенцем или кулаком влагу с губ, и, возможно, почувствовать облегчение, то с внутренностями так не прокатит. Знаешь ли, против тебя, въевшегося под кожу, вообще ничего не прокатит.
Когда же всё скатилось в ебеня?
Стоишь возле кулис. Тебя слегка потряхивает под полученным адреналином — даже если этот гормон произведен в следствии выступления на сцене лицея в день даже не твоего выпускного. Не в состоянии сдвинуться с места, словно даёшь мне время собраться с мыслями и силами. И я стараюсь ускорить этот процесс, понимая, что время ограничено.
— Чувак, очень крутое исполнение Young Volcanoes, люблю её. — Это был первый и последний раз, когда я чувствовал гордость сам за себя.
С тебя словно спадает напряжение, ведь теперь знаешь, что в зале был хотя бы один человек, с которым ты словил одну волну. Но, переведя взгляд на мои глаза, ты вмиг весь сжимаешься. Я сначала думаю, что осуждаешь мой дурацкий серый костюм, дурацкие очки, дурацкую растрёпанную причёску и ещё очень-очень много всего дурацкого. А потом трясущимися руками достаю повидавший жизнь телефон и смотрюсь в экран — сколько бы царапин и трещин на нём не было, я отчётливо вижу свои глаза. И они, сука, не карие.
Я стушевался всего лишь на секунду — я бы восхитился своей выдержкой только в том случае, если бы не было и этого промежутка времени. Промежутка времени, когда весь мир для меня одновременно утратил и обрёл краски.
— Не смотри так. Меня просто Алиска в коридоре ждёт, моя девушка.
И ты, конечно же, веришь.
И веришь до сих пор. Веришь даже сейчас, сидя в соседней комнате и обрабатывая заказы с никоншопа — мне кажется, что слышу щелчки мышкой. Я просто не давал тебе даже и повода усомниться в своих словах.
Я выстроил по кирпичику стену между нами, потому так было легче. Ты мне не помогал её сооружать, нет — ты просто смотрел. Наблюдал за тем, как за самодельной оградой сначала исчезают мои ноги, туловище, голова, а потом и весь я. Но это всё случилось не сразу — лишь тогда, когда мне уже было невмоготу. А до этого…
Ты наигрываешь на акустике очередную песню фобов, пока тебе на глаза спадает тёмная чёлка. Раздражаешься, поправляешь её, но спустя долю секунды она возвращается на прежнее место. Ты психуешь, хватаешь со стола резинку кислотного цвета и собираешь её, устремляя локоны прямо вверх. В моих руках тоже гитара, но вместо игры я же в это время пытаюсь запомнить каждое твоё дивижение и каждое изменений в мимике, наперёд зная, что рано или поздно это всё закончится. Смотрю на твои пальцы, умело сооружающие хвостик, и моя вселенная разрушается и снова собирается воедино.
Глаза уже начинают саднить из-за карих линз поверх розовых радужек, но я мужественно терплю. Будет в сто раз хуже, если сниму их, — даже если сами глазные яблоки перестанут болеть.
— Хочешь остаться у меня сегодня? — Сбившись, ты откладываешь инструмент в сторону, смотришь на меня и совершенно ничего не подозреваешь.
Безумно хочу.
— С удовольствием. — Я не медлю с ответом — а зря. И только спустя пару секунд до меня доходит масштаб оплошности, которую я совершил.
Я ложусь спать в линзах и всю ночь не могу уснуть из-за ощущения песка в глазах. Или из-за того, что чувствую и слышу твоё дыхание прямо рядом с собой? Оно спокойное и размеренное, у меня же — рваное и беспокойное. И я пытаюсь считать про себя овечек, прыгающих через забор, но раз за разом сбиваюсь и снова возвращаюсь к тебе, уже давно видящему десятый сон на другой части кровати. Успеваю уже раз сто пожалеть о том, что согласился на ночёвку, не зная, насколько она будет невыносимой. И я даже не про глаза — чёрт с ними.
— Ты что, ночью курил траву и даже не поделился? — Делаешь глоток чая. Я давлюсь воздухом — до меня не сразу доходит, что ты шутишь. В груди колит, но я непринужденно продолжаю пить из своей чашки, через силу выдавливая смешок из груди.
Если бы ты знал правду, ты бы не паясничал, Саш.
От злости и беспомощности хочется швырнуть что-то в стену — телефон или гитару — а вообще желательно себя. Но если первое было жалко с материальной точки зрения, то второе — совсем нет.
Хожу взад-вперёд, до боли оттягивая коротко постриженные волосы — вырывать уже нечего. Не знаю, как отвлечься хоть на пару часов. Раньше игра на гитаре помогала. Уже не помогает. И времяпровождения с Никоном тоже. И гонять в фоллаут. Да нихуя уже не поможет. Все эти шесть лет я всё шёл к грани, где всё закончится. И я до сих пор не знаю как —
с тобой или
с крыши.
И несомненно вселенных, где ты меня окончательно отвергаешь и начинаешь ненавидеть, больше тех, где мы счастливы вдвоём.
— Алиса — не мой соулмейт, — тихо констатируешь ты, пока мы сидим на задних сиденьях шаровозки. За окнами — ночная летняя степь. Отыграв два часа и раздав автографы, мы спешим с концертом в новый город. Уставшие, все уснули — кроме нас и, разумеется, Вити.
В туре с глазами вообще капитальный пиздец — мы находимся рядом буквально двадцать четыре часа в сутки. И мне начинает казаться, что я скоро окончательно ослепну.
Не понимаю, зачем ты это говоришь, но на всякий случай включаю все свои несуществующие актёрские навыки.
— Ну ты же видел, что её глаза не меняют цвет, — продолжаешь, нервно бегая глазами по тёмному салону. Оказалось, не зря включаю. Затаив дыхание, я ожидаю, что ты скажешь дальше. Но словно специально мучаешь и молчишь, — я-то знаю, что ненарочно, но мне чересчур невыносима эта тишина. — И… я окончательно запутался.
Озадаченно смотрю на тебя и жду, пока разовьёшь сказанное. Нихуя не понимаю, к чему ты можешь клонить.
— Я… мне так непросто. Я понятия не имею, что и как с моим соулмейтом. Мне уже почти двадцатник — это немного, но для меня — целая вечность. Может, мне стоит просто… отпустить эту мысль? И просто жить?
Раз.
Я начинаю тонуть — но ты не замечаешь.
Два.
Задыхаюсь — ты не замечаешь.
Три.
Не чувствую своих конечностей — ты не замечаешь.
Четыре.
Теряю чувство реальности — ты не замечаешь.
Пять.
Окончательно растворяюсь — ты не замечаешь.
Ты вообще ничерта не замечаешь и просто смотришь на кого угодно и на что угодно, но ни в коем случае на меня.
Отпустить и просто жить. Отпустить и просто жить. Отпустить и просто жить. Отпустить.
Это то, что мне нужно было сделать. И одновременно то, что сделать у меня кишка тонка.
Я пытаюсь что-то сказать, но горло пересыхает и начинает драть — поэтому просто тяжело сглатываю. И вот тогда ты уже начинаешь смотреть на меня.
Всего на секунду я найти в себе силы всплыть и снова вдохнуть глоток воздуха. Знаю, что ты ничего не вкладываешь в свой взгляд, — но предпочитаю хоть на этот короткий промежуток времени подумать иначе и поверить в нас.
— Главное, чтобы ты чувствовал себя счастливым. И если ты чувствуешь себя таким рядом с кем-то — посрать на всё, — шепчу я, пока каждый из нас думает о своём. Слышу дрожь в собственном голосе, но пытаюсь не обращать на неё внимание.
— Ты прав, — Слегка грустно и вымученно устало улыбаешься и облокачиваешься на моё плечо, прикрывая веки. Твои отросшие светлые локоны рассеиваются по заношенной серой кофте. Знаю, что всё — или почти всё — было в моих руках. И что я всё разрушил окончательно. Только этим постоянно и занимаюсь — уже на профессиональном уровне.
И так же профессионально до самого рубежа я буду притворяться, что в порядке — даже если остался всего шаг.
В коридоре темно. Везде темно. Все уже спят. Шаркая тапочками, плетусь в ванную. Пару раз громко спотыкаюсь о коробки и недовольно шиплю.
Всматриваюсь в своё отражение — оно словно чужое, не моё. В нём всё
слишком — слишком бледное, слишком худое, слишком неправильное и такое ненужное для тебя. До белых костяшек впиваюсь пальцами о керамический край раковины и опускаю голову, не желая видеть перед собой того, кем я стал.
Собираюсь с силами и вытаскиваю линзы. Судорожно умываюсь, намеренно заливая в глаза воду и надеясь на то, что это поможет. Но они по-прежнему сильно пекут, будто под веки насыпали песка. Оставив попытки, выключаю воду, поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и сталкиваюсь лицом к лицу прямо с тобой.
Ты просто смотришь — но этого достаточно, чтобы в одну секунду разрушить
всё, что я так кропотливо строил. Просто смотришь на мои
не карие глаза, и я никак не могу прочитать твой взгляд. Поэтому все остатки стены обрушиваются прямо на меня — хочется сесть на кафель и закрыть голову руками, защищаясь от летящих осколков.
Но когда в твоих глазах застывают слёзы, я понимаю, что на самом деле все они летят мимо меня. Ты притягиваешь меня к себе — и я чувствую, как уже по моим щекам скатываются солёные дорожки. Судорожно сжимаю ткань твоей футболки и просто не верю. Только потом я узнаю, почему ты оказался бодрствующим в столь поздний час и как так вышло, что наши желания умыться перед сном совпали во времени. А сейчас это всё неважно.
Ты ничего не говоришь, но я всё понимаю с первого раза. Не знаю, что я сделал такого знаменательного в прошлой жизни, чтобы наша вселенная совпала с той, где мы счастливы. Или, по крайней мере,
теперь будем.
