паршивый день

Отчасти, не так уж и обидно. Отчасти, не так уж и грустно. В плане, Мин Юнги — шестнадцатилетний школьник, и он вполне привык к дерьму, что льётся на него нескончаемо, кажется, всю жизнь. Когда это происходит постоянно, то невольно привыкаешь, перестаёшь ожидать большего, а вместе с тем, уже и не так больно. Потерять веру в лучшее совсем не плохо, считает Мин. Так даже лучше. Ему надоело выплывать на берег, жадно глотать воздух, а потом снова тонуть, уходя ещё глубже прежнего в просторы океана, словно кто-то за лодыжку его тянет. Бросает портфель на кафель, тот звенькает значками и другими побрекушками, коих навалом для одного лишь маленького чёрного рюкзачка. Горло жжёт, губы сами собой искажаются в оскале, брови сведены к переносице, но его лицо резко переменяется, когда он слышит тихий всхлип, что доносится в одной из кабинок туалета. Мин, не думая, садится спиной к двери, разглядывая потолок над собой. По ту сторону вдруг наступает затишье — обнаружили тушку Мин Юнги, что удобно устроилась возле двери. — Был паршивый день? — Подаёт голос Мин, сам удивляюсь внутреннему спокойствию. — Вроде того, — парень в кабинке снова шмыгает, пытаясь унять дрожь, — у тебя? Голос у того высокий, но вместе с тем притихший, как натянутая струна арфы, что вот-вот и лопнет. В нос пробираются сладкие нотки каких-то ягод, может, брусники, вишни. Запах совсем юный, как-будто бы конфетный. В любом случае, он ему нравится больше, чем свой, пропитанный табачным дымом. — Ага. — Люди сосут, — вдруг говорит голос, слегка усмехаясь. — Люди отстой, — соглашается Юнги и, кажется, он чувствует, как чужое тело барахтается с другой стороны двери, видимо, пытаясь удобнее опереться. — Школа? — вопрос довольно неоднозначный, но Мин понимает. — Да. — Прикусывает губу, ещё сильнее кутаясь в ворот чёрного бомпера. — Завал по оценкам? — Юнги угукает, а парень по ту сторону понимающе мычит. — А у тебя? — Спрашивает Мин. — Родители, — дрожь в голосе начинает пропадать. — Не разрешают рубиться в приставку всю ночь? — Я не играю в приставку. — Серьёзно? — Вскидывает бровь Юнги, хотя это его никак не удивляет. Он тоже не играет. Через пару минут молчания, парень прерывает минутную тишину. — Знаешь, а к херам оно всё! — Мин ловит себя на мысли, как этот голос котрастирует со сказанным. — К херам оно всё. Они оба так и молчат, каждый находясь по разные стороны "баррикад". Тишина не неловкая, не тяжёлая, скорее, очень естественная, даже успокаивающая. В комнату начинает просачиваться солнце, впервые появляясь за весь пасмурный день. На губах Юнги отчего-то дурацкая улыбка. Не навязчивая, самая что ни на есть искренняя. Он кутается в тепло, что дарит солнце, в чуть приторный запах леденьцов и баббл-гама, в ощущение уюта и окрылённости. И этот аромат рисует ему образы, различные, но все одинаково приятные. И вечером, придя домой, он даже жалеет, что так и не увиделся с тем брусничным парнем. Что уж там, даже имени не узнал. Единственное, он лишь понял, как сильно хотел вновь услышать тот голос по-своему нежный и терпкий.

***

Юнги вообще не любит сладкое. Таким "деликатесам" он скорее предпочтёт острое кимчи или горький, не разбавленный молоком, кофе. И гардероб у него такой, что прямо в гроб. Складывается ощущение, что у него в шкафу просто тысяча одинаковых чёрных футболок — так одежда смешивается в один непроглядный комок. Он любит холод. Точнее, люди называют это "холодом", но Юнги, вообще то, предпочитает называть это "свежестью". Та свежесть, которая исходит из окна вечером. Та свежесть, с которой утром направляешься в школу в зимний день. Да, и Юнги не сладкоежка — это даже мягко сказано. Потому ситуация, в которой он стоит у прилавка с конфетами, леденьцами, жвачками и другой сахарной дрянью, казалась бы ему невозможной, если бы... Если бы эта ситуация не происходила прямо сейчас. До того забавно, что даже истерички. Первый день выходных — суббота, вообще-то, надо бы лежать дома и отсыпаться, а он вскочил и поплёлся в ближайший супермаркет. Стоит, перебирает сладости впервые, наверное, в жизни, рассматривает упаковки, названия, на состав старается не смотреть — себя же жалко. Он там, уверен, увидит целую таблицу Менделеева, что снова напомнит о его неуде по химии. И каким же дураком он себя чувствует, когда нюхает очередную пачку жвачки. Всё. Всё не то. Пока не встречает малиновую. Та пахнет вполне похоже, не так же, но уже близко. Потому хватает с полки несколько упаковок конфет с этой ягодой и бредет на кассу. И этим же вечером он поймёт, насколько же влип. Понедельник заслуживает звание самого худшего дня в неделе, хотя бы потому, что первые два урока занимает физкультура. А Юнги от одной только мысли о баскетболе выворачивает, да прямо на трибунах. Так тренер у них ещё приставучий, истинный зверюга в людском обличии. Будто сам не понимает, что его урок только для тупоголовых идиотов, которые и выезжают лишь засчёт физической силы, поскольку по-другому потешить своё эго не получается. Конечно, не всех же под одну гребёнку, у Юнги, вообще то, есть даже друг спортсмен, но мыслить не радикально не получается. Потому снова отпрашивается в туалет, собираясь по традиции провести там всё оставшееся время. И снова это чувство. Надежда. Трепет. Идёт на тот самый этаж, в ту самую уборную, надеясь встретить того самого. Но кабинки пусты. Двери широко распахнуты и даже не двигаются. Мин садится на подоконник, а позже слезает, как только солнечные лучи начинают пробиваться через облака прямо в окно. Он что-то недовольно бурчит, прячась в чёрной шапке, и утыкается спиной о стену прямо под подоконником. Почему-то сейчас от солнца неимоверно тошнит. Юнги не считал, сколько раз он заходил в туалет, но точно знает, что безбожно много. И делал это при любом удобном и не очень случае. Учителя, наверное, думают, что у него понос или запор, но как-то всё равно, что себе там напридумывали старики, которые сами не могут справить свою нужду без проблем. Последний раз — отчаянный. Прямо перед последним уроком. Хоть и у него есть целые недели впереди, но почему-то кажется, что если не сейчас, то никогда вовсе. Мин вообще довольно скуп на эмоции, потому тот ураган чувств, что вершит у него сейчас — для него в новинку. И это не хило так пугает. В очередной раз сжимает конфету в своём кармане, словно талисман или оберег какой, и заходит. В нос снова бьёт запах хлорки, в глаза — дневной свет, отчего он невольно жмурится. В такие моменты он чувствует себя вампиром. Или мокрицей. Походит дальше, немного прикрывая глаза ладонью от настойчивого света, как вдруг на мгновение замирает, ощущая, как под кожу пробирается этот самый запах. Сомнений нет. Распахивает глаза, возможно, слишком резко, но плевать, когда так долго ждал, и видит. Парня, сидящего на том самом подоконнике, свесив одну ногу вниз, немного болтая ею. Взгляд проходится по голубому пушистому кардигану, светлым шортам, кое-где покоцанным, и по розовым, подобно тягучей сахарной вате, волосам. Он чувствует себя чёрной вырвиглазной кляксой. Тот парень смотрит смело, не без интереса, постукивает коротенькими пальчиками по коленке. Смотрит так, будто и сам всё понимает, будто они видятся не в первый раз, да не в последний. Впрочем, эта их встреча не первая, да. — Ну привет, — улыбается он, выуживая из заднего кармана шорт пачку сигарет, зажигает одну, затягивается и Мин чувствует, как этот самый запах лишь усиливается, и он хмурится. — Это с чем? — Тыкая подбородком на сигарету в руках юноши. Вообще, забавный контраст. Этот парень ими просто кишит. Хотя сладкий запах и ласковый голос очень ему идут. Но это, наверное, как исключение из правил. — Не знаю, — хмыкает он, оглядывая сигару, словно видит её впервые, — какой-то ягодный микс, — жмёт плечами. — Это ты так типо родителям мстишь? — Типо того. В плане... Всё так начиналось, а потом я как-то втянулся. В привычку, вроде как, вошло. Юнги хмурится, покусывает нижнюю губу и смотрит на сигарету, словно на врага народа. А потом, неожиданно для них обоих, выхватывает её из чужих рук, туша о настенную плитку. — Эй, ты чего? — Взвизгивает парень и тянется за украденным, но его останавливают, чуть надавливая на грудь, заставляют сесть обратно. — Любишь ягодки? На, держи, — и всучивает ему в ладонь ту самую конфету, что покоилась в кармашке. У него дома таких навалом, а интереса к сладкому как-то не прибавилось. Тот чуть розовеет и замолкает ненадолго, а затем вновь берёт себя в руки, нахохлившись, подобно цыплёнку. — Да ты же сам куришь, — взмахивает рукой, — я чувствую запах табака, не дурак! — Я брошу, — отвечает Мин спокойно, чем сбивает юношу с толку. Розововолосый заметно расслабляется, теплеет, и очень сейчас напоминает котёнка, что убирает оттопыренные коготки. — Чимин, — улыбаясь. — Юнги, — говорит он и наблюдает, как тот с удовольствием запихивает подаренную конфету в рот, — у меня таких дома пачек семь. Хочешь, буду тебя снабжать? Чимин не отвечает, лишь хихикает, что является самым лучшим ответом. Солнце, слепящее глаза не так и раздражает, и улыбка сама лезет на лицо. А Юнги, кажется, теперь есть куда девать эти конфеты.