Под сейбами

Под властью бога Кари-Рокко, За гранью тихозвучных вод Синеет островок далеко, Где сейбы держат небосвод. На сейбах тех, в ветвях когтистых, В молчании с миром змей живет. Порой его в соцветьях чистых Тревожит бабочек полет. Земля им кров, земля им пища. Они же, дуры, над землей. Чего они там, в небе, ищут Своею шумною толпой? Все глупости! Земля — царица Свои творения хранит. Далеки змею солнца спицы, Но близки мох, смола, гранит. Так он живет, проблем не зная, Единый с камнем и травой. Ему земля — аналог Рая, А сейбы — радость и покой Но все подвластно изменениям: Однажды трель он услыхал, Забилось сердце от волнения… И прежний мир повержен, пал! И небеса за миром пали. Точнее малая их часть. Лазурная, как божьи дали, Сидит на ветке, притаясь Дочь солнца и ветров строптивых, Деревьям музыку плетет. Так, слыша птичие мотивы, За ночью тянется восход. Она все пела, пела звонко, И в этой песне мир звенел. Но с ветром призрачная гонка Лишь птиц и бабочек удел. Так упорхнула в небо птица, Слилась с прозрачной синевой. А змею ввысь никак не взвиться, Остался с тягостной тоской. Несчастный! Полный лес покоя Ему ни капли стал не мил. Не интересны мхи и хвоя: Он птицу жадно полюбил. Он ждал ее, как ждут свободы Плененные в чужом краю. Тянулись месяцы как годы. И вот, спустилася к ручью, Блистая ярким опереньем, Та самая, дитя ветров. Звучала трель игривым пеньем. И змей, стелясь по ворсу мхов, Явился к ней. Она ж, трусиха, Наверх, подальше от него. Не тронь змею — пробудишь Лихо, И будет смерти торжество. Но терпеливый и настырный, Дитя земли любви желал, Дарил ей камни в вечер мирный, Срывал цветы с подножья скал. Она все в небо улетала И не хотела змея знать: Холодный он, как гладь металла. Но пишет бог времен в тетрадь И подчиняет судьбы мира, Воздушную, земную суть. Под властью божьего эфира Готова птица в мрак нырнуть. Во мрак любви и гнев желаний. Свершись, змеиная мечта! Явись, священный день признаний! Пусть их любовь как суета: Падения, страхи, расставания. Блаженства миг, страданья день. Считать минуты до свиданья, Пока ее не ляжет тень. Но змей был счастлив, только скука Морила разум, ела дух. Быть без любимой, что за мука?! Взлететь бы в небеса как пух! И в тайне начал он ученье: То прыгал с сейбы вниз хвостом, То листья привязал как перья, С горы катится кувырком. Набил сто шишек, стал печален, А птица не летит домой. Он так идеей был ужален, Просил ветра забрать с собой. Мятежный глупый, бури хочет, Забыл свою стихию-мать. Как дерева сухой листочек, Желает с небом танцевать. Устал совсем от мыслей гнета. А птица в край летит родной И траекторией полета Сшивает небеса с землей. Змей изменился, стал угрюмей: Полет любимой словно яд. И вот однажды в час безумий Кровавый совершил обряд. «Земля нам дом, а небо чуждо. Земля — вот наше естество. Чтоб вместе быть, всего лишь нужно Принять земное божество». Любимый милый добродетель Лишился доблести и сил. И солнце жаркое свидетель, Как змей крыло перекусил. Как долго небеса рыдали: Родную потеряли дочь. Закрыты птице божьи дали И день не день, и ночь не ночь. Не носит ветер тело птицы, Душа к лазури не летит. А змей в стенах своей гробницы Ей дарит мёртвый лазурит. И как без крыльев жить на свете? Осталось сердце в облаках. Земля ей клетка, травы — сети, В любви змеиной как в тисках. И покидая твердь перещеры Дошла она до пика гор «Спасибо, горы-бельведеры Вот он, предсмертный мой простор!» Полет последний неуклюжий Змей, поглядевши вниз, узнал Кусочек неба в красной луже Какой трагический финал! «За что жестоко так, родная? Зачем я, гад, тебе вредил? Нет больше Ада мне и Рая, Я своё счастье загубил». И горы грустно завывали, И сейбы плакали, склонясь. В вуали скорби и печали Пропал и змей, наземный князь. Однажды путник шел неслышно По юркой узенькой тропе. Святой душой дышали вишни, И свет на месяце-серпе Кропил на древнюю могилу, Хранившую останки двух. Беспечный бог, прошу, помилуй Змеиный тот и птичий дух.