В надежде на помощь Сатаны

И будет он однажды не один

      Позднее время, уже привычно. Темно совсем на улице, зябко, холодно. И до чего привычно. Вот только дела ему нет до этой знойной непогоды – на душе куда дерьмовее. Хах... вернее, на гнилых остатках давно проданной души. Даже любые мысли, неважно о чём, будто в мозгах натирают мозоли раз за разом. Их всё больше – колит в черепной коробке острая и постоянная, грязная, пронзающая нерв за нервом боль, без которой он уже не представляет своё существование.       Ощущение, будто избавься он от этих мук, не останется ничего – ни одной мысли, ни шанса на то, что группа продолжит своё существование. А ведь действительно... только благодаря неполадкам с головой у Никкалса, группа когда-то образовалась. Именно эта группа – неповторимая, знаменитая, особенная. Мёрдок добился своей цели, он богат, пишет музыку, ни одна девушка не останется к нему равнодушна. Ах, но так вышло, что теперь ему это всё не нужно. Он сам себе не нужен. Застрял в пресловутой терпкой петле, из которой даже сама смерть не сможет его вытянуть. И не похоже это ни на что – ни на бесконечное падение в забвение, ни на удушающее утопление или давящее, словно ноющее над тобой чувство вины. Не одиноко, не хочется скрываться или открыться, малейшее движение или касание причиняет столько боли, что остаётся только молча наблюдать горящими от постоянных попыток сдержаться и не заплакать в тысячекратном нервном срыве глазами.        К тому же шум, повсюду навязчивые голоса из прошлого велят забыться в стопке алкоголя, давно плевать какого. Перед глазами сущий ад во всей его красе – словно поток осколков стекла накрывает его с головой ежедневно с новой мощью, пронзающей органы, лицо, а что это? Осколки вмещают в себя смесь воспоминаний гнетённого прошлого, состоящего из череды унижений, вытерпленных за долгие годы ошибок, попыток покончить с этим. Так наивно... В тумане ранние годы, и не знаешь чего ожидать, но знаешь, что будет больно, и навредившь не одному десятку людей, в том числе и 2D. Что уж говорить об ошибках в настоящем: он избивает ни в чём не повинного вокалиста, подвергает его долгим мучительным пыткам, которые едва содержат и десять процентов той боли, что он причинил сам себе. Так же страдает каждый, кто возьмёт на себя риск приблизиться. Ну а чего они хотят? Даже табличка на шее "Взрывоопасно" не остановила бы этих отбросов, норавящих сунуть нос не в своё дело в жалких попытках помочь, хотя их даже как кусок мусора рядом с собой не рассматриваешь. Вот и всё, вся боль-то обоснована, он защищает группу от себя и от другого мусора – самоотдача, казалось бы, благое дело! Нет, не так, враньё. Просто выбора нет от слова совсем. Разве что бросить всё и всех, да вот только любой выбор бессмысленен.       Так и скрывается сейчас он в своей комнате, тихонько ковыряя ногтями свой перевёрнутый крест, напевая под нос строки новой песни для очередного наполненного пафосом клипа. Спиной к кровати, упираясь, опустив голову и вытянув ноги. А перед глазами пусто – он чувствует себя холодным, гнилым, отвратительным трупом, разлагающимся минута за минутой. Голос хрипит от обезвоживания, кости будто друг о друга трутся, дыхание едва различимо из-за мелких, прерывистых подёргиваний в изувеченном посапывающем носе. Глаза прикрыты помимо век густым и жёсткими чёрными волосами, кожа уже не столь зелёная, сколько бледная. Рот приоткрыт, хрипя те строчки, что чуть позже будут вписаны на лист. Руки дрожат, продолжая теребить крупный холодный крест.       — Help me Satan, — по его худым скулам текут последние опустошённые слёзы, тоненькой дорожкой катясь по высохшим разбитым губам, да там и остаются.       Будучи в забвении, мужчина не чувствует чужого присутствия в комнате, не чувствует чужих касаний к своим рукам и щеке.       Перед ним сейчас на одном колене стоит 2D, осторожно глядя ему в глаза. Парень опускает его руку, в которой доселе был крест, и приближается к его шее, утыкаясь в неё переносицей. Туди не знает ничего – ни причины его теперешнего состояния, ни предыстории его жизни, ни того, что он сейчас чувствует. Но Туди не позволит себе это так оставить, ему плевать на то, что пришлось пережить из-за Мёрдока, так или иначе, этого уже не исправить.       Он крепче сжимает руку парня, томно выдыхает и ложится у него между ногами, так и упираясь ему в шею. Тот не шевелится, он будто заточён в камере пыток, где сквозь него бесконечным потоком сочатся осколки, как наказание. Непроглядная тьма, абсолютная тишина – только он и боль.       — Спаси меня, Сатана, — едва слышно, хрипловато шепнул мужчина, ни о чём не думая.       — Мёдс, я твой безглазый... синевласый Сатана.       Фраза разнеслась эхом по комнате, пусть и прозвучала тихонько. Только для Мёрдока.       Внутри сатаниста щёлкнуло нечто, он сделал прерывистый вздох и поднял взгляд в пустоту. Внезапно он почувствовал облегчение, слабое, но ощутимое. Никкалс почувствовал у себя под боком нечто тёплое, не причиняющее боли. Раньше чья-то попытка приблизиться ощущалась как колкое, назойливое и бессмысленное давление. А тут он вплотную лежит, прижавшись руками за талию, стук его сердца слышен отчётливо, быстро, хотя нет, это биение сердца не Туди... а Мёрдока. Так внезапно забилось, задало темп дыханию. Он повернул голову, глядя на едва синие в ночной темноте волосы многострадального вокалиста, прикрыл губы и услышал болезненные, сдавленные всхлипы.       Туди сейчас действительно делит с ним всю его боль, она разделилась на двоих, поток не остановить, и Мёрдок чувствует, как тот сейчас страдает. Он ощущает его прикосновения, всё внимание переносится на это – на то, как он сжимает его талию и поскрипывает зубами, будто вот-вот сломается под неожиданным натиском. Его тело горит и ноет, напрягается, и слабые мышцы сводит до безумства, мозг пульсирует, а слёзы непрестанно льются с чёрных глубоких глаз, он едва дышит. Никкалс не оттолкнул его, он позволяет чувствовать себя и то, что происходит с ним ежесекундно уже несколько десятилетий. Он с трудом напрягает руки и наконец прижимает к себе Стю за плечи, мысленно твердя "Не бойся".       Но вдруг он осознаёт, что ещё пара минут, и на его руках будет лежать бездыханное остывающее тело, если эти пытки не прекратятся сейчас же. Всё потому, что Медс бессмертен, у него нет никакого выбора. Продав душу, он сам подписался на вечные страдания, всё по уговору, и он выдерживает. Но Туди простой смертный, он человек, не бог – на самом деле, нет. Никкалс закрыл глаза, ожидая, когда руки парня ослабнут и спадут на пол, тело расслабится, он не выдержит.       Боль вернётся с новой силой, яростно возмещая минутный убыток. Времени прошло достаточно, но Туди всё держится, жмётся. Плачет, скулит, воет, но не отпускает, терпит.       "Он действительно бог с повреждёнными глазами" – думает Мёрдок, и даже уголки его губ подрагивают в слабой улыбке. Дрожа, Стю-Пот приподнимается и смотрит жалобно и одновременно с надеждой в лицо друга. Мёрдок качает головой и кладёт руку тому на щеку, вытирая большим пальцем его слёзы.       Из уст парниши вырывается смешок, он изо всех сил игнорирует боль, сглатывает и глубоко вздыхает.       — Это ты чувствуешь?       Никкалс кивает, ощущая, что теперь неразрывно связан с этим человеком, который выдержал пытки его внутренних демонов, понял его, простил. Помог.       Туди выдыхает и падает на него, при этом давая понять, что всё ещё жив, просто нужен отдых. Он чувствует, будто его вот-вот поглотит весь этот мрак, но Мёрдок, словно зонт над его головой, защищает.       Неизвестно, что будет дальше, но пока они оба дышат, способны опереться друг о друга, всё становится лучше. И не имеет значения больше абсолютно ничего, даже то, сколько ошибок им предстоит совершить вместе и как за них придётся платить.