Леденец с морфином

Лондон дождем вымывает из них все сомнения, когда она распаковывает вещи в их новой квартире в самом сердце города, готовясь устроить сыну приятный сюрприз. Он курит крепкие кубинские с вишневой кнопкой в двух кварталах от «его нового дома», стряхивая пепел в реку, и заранее знает, что сюрприз не удастся. Ей, в общем-то, наплевать на возможный выход реки из берегов, если ее сын не оценит стремления мамы быть счастливой. защищенной. (и речь идет не о Темзе) Ему разрезает грудную клетку «London Eye», когда он давит подошвой ботинка окурок и ищет путь домой. С недавних пор это колесо обозрения для него становится глазом бога. У каждого из них в этом городе свои ощущения. Ну, те, которые не те.

***

Ты держишь его за руку в национальной галерее, и ее тусклое освещение красиво бликует тенью на его лицо. Мрамор переходов между залами глушит ваши шаги, и тебе, на самом деле, не по себе. Ты считаешь эти шаги, как выстрелы из «1911»-ого с глушителем, и насчитываешь ровно восемь в тишине. Он игнорирует Дега с его парящими балеринами, не разделяя такую одержимость художника к иному искусству, и ты словно не веришь, что вы — это вы. Те вы — это чертов парадокс, наслоение надежды на веру, чей-то замыленный взгляд и нелепый лимит экранного времени. Эти вы — это вечная мерзлота на жестких полюсах. У тебя мокрые волосы из-за моросящего дождя на улице, на которых замирают мелкие капли, что живее, чем ваша одержимость стутусным Лондоном на пмж. Горькое, но действенное лекарство. Среди всех этих именитых деятелей и вы в какой-то мере артисты. Ты буквально вынуждаешь его притормозить, царапая своими мартинсами его решимость уйти (мрамор пола, не расплатишься), не оценив депрессивных балерин во мраке едва заметного зала. Целоваться под камерами видеонаблюдения такая глупость, но вы ее не упускаете. Когда он обхватывает тебя двумя руками сзади за шею и приближается своими губами к твоим, ты свободно поддаешься, мечтая о падении всех балерин со стен вам под ноги. Остатками былой роскоши и буйством красок. Этот сладкий поцелуй с привкусом творчества Эдгара, по сути своей, смертелен, едва достигает момента необходимости воздуха, а ты теряешь способность самостоятельно стоять на ногах при виде этих глаз напротив. Так близко. Так далеко. Так под взглядом холстов, тебя не целовал еще никто, поэтому ты вытираешь остатки помады с губ пальцами и покидаешь «партер» первая. Полная самоотдача и ваккум в голове. Побег от сердца.  — Art is a vice. You don't marry it legitimately, you rape it, — поцелуй бьет алкоголем в голову, и ты, прижимая холодные ладони к щекам, цитируешь Дега. Он улыбается, понимая, о каком искусстве идет речь. Его рука на твоей талии, а у тебя кружится перед глазами мир. Шагами пишешь историю в галерее ваших чувств. Он тверд в своих изречениях, когда десятую минуту сидит на лавочке перед подсолнухами Ван Гога и сверлит взглядом их однотонный желтый фон. А ты, как маленькая девочка, нервно дергаешь руками свою короткую кожаную юбку, взглядом намекая ему, что тебе надоело. Тебе надоел Винсент. Наигранно обижаешься, когда он игнорирует тебя и говорит невпопад:  — Somos livres como girassóis de Van Gogh. (Мы свободны, как подсолнухи Ван Гога) Ты не понимаешь всю поэтическую эстетику этих строк на португальском, а ему она отзывается безысходностью в диафрагме. Тебе почти все равно на это, поэтому ты сначала слабо пинаешь его носком ботинка куда-то в ногу, а после уже сильнее. Он выразительно сжимает твои пальцы своими и обещает одними глазами, что еще всего пять минут. Ты выдерживаешь ровно три, а потом опять дергаешь его за рукав куртки. Шумно ковыряешь нашивку румынского флага на его плече и никак это не комментируешь. Он встает на ноги и дергает тебя за собой. И ты будто только сейчас осознаешь весь маштаб полотна перед тобой. Ван Гог отпечатывается у тебя под веками навсегда, хоть тебе этого и не хочется.  — Повзрослей, Кара, или я отшлепаю тебя дома, как избалованную дочь. Тебя пробирает приятная дрожь сквозь солнечное сплетение и позвоночник, и ты замечаешь в вас еще одно искусство — умение играть словами.  — I put my heart and my soul into my work, and have lost my mind in the process. Говоришь, намекая на его сумашествие. Он понимает тебя правильно. Соглашается, что есть города, которые заставляют терять голову от себя уже на посадке/въезде. И этот его город и запасной аэродром — ты. А еще он понимает, что рядом с ним тебе не хочется взролеть, потому что Лондон в сочетании с ним и так трижды-старая-истина. Но старая не значит верная. Он с сожалением чертит глазами линии на полотне Винсента и мысленно ныряет в собственную душу, словно он впервые сам себя видит. Такого твоего, такого настоящего, такого реального. Себя.  — Я бы хотел украсть эту картину и пронести ее с собой через всю жизнь. Он хотел бы дорожить чем-то, что бы напоминало ему о тебе и о вашей драме. Он звучит отчаяно грустно и мечтательно, когда единственное, что разделяет вас — это перспектива проиграть раунд в покер обстоятельствам, и на кону стоит вовсе не идея присвоить себе шедевр мирового искусства, а светлое будущее в темном Лондоне для вас.  — Ты что, перечитал Щегла? — ты как всегда предельно саркастична, когда прячешь пальцы в длиные рукава мужской, но не его куртки, и представляешь исход этого романа на восемьсот двадцать восемь страниц в вашей реальности. Он ложится на перо твоего взгляда и наносит твои мысли-чернила на призрачный холст. И такая версия вас будет болеть у многих. Но в отличие от главного героя этой книги, у Дана изначально на поле другая расстановка сил. Ему не тринадцать лет и он действительно хочет эти подсолнухи. И тебя. Просто потому что эти умирающе цветы будут всегда напоминать ему о тебе. Даже если ты расстворишься пылью в Лондоне. Даже если его поглотит дождь. Даже если ничего из этого с вами не случится. Подари ему футболку с этой картиной из Pull & Bear, и ты сделаешь его самым трагично-счистливым, и это будет только ваш роман. Такой же мрачный и темный, как и Щегол, только нидерландского производства и с другой картиной. И это будет хотя бы законнее, чем прятать мировое искусство в рюкзаке с двадцатку лет, а потом пятьдесят страниц книги стреляться с «датчмэнами» из-за него. Признайся, что фильм намного хуже книги, что он не показал зрителям ничего, не объяснил никаких мотивов главного героя и вырезал перестрелку. Но это провальное сравнение совсем про вас. Между вами тоже пишется книга, а режиссеры, соцсети и Голос вырезают из вас весь шарм и всю полную жизнь, оставляя лишь красивую картинку в формате шоу. Но тебе же нравится такой ваш Щегол? Нечестно, но верно разделенный на всех. Дан не понимает глубины твоего вопроса, потому что он его не читал. Только смотрел. Внимательно. Но осознал больше тебя.

***

Ее сын даже не хлопает дверями в твоем присутствии с психу, едва вы забираете его на выходные в свою еще необжитую квартиру. Он даже не шутит с оттенком злости, как его матери не идет твоя черная футболка с мерчем какого-то магазина, где надпись «принуждение к миру» режет сечатку глаза своей иронией. Она готовит ужин, согревая холодный паркет своими босыми ногами, а ты пьешь с Веней, кажется, десятую чашку чая, и этот чай уже в тебя не лезет, но ты намерен выиграть это молчаливое соревнование с мальчиком-вселенной. Видеть ее сына на стуле напротив себя так непривычно, что даже неловко, если бы не житейская мудрость и открытка с Ван Гогом на холодильнике. Переодически его губы расстягиваются в улыбке одобрения, и он, кажется, уже не против тебя. Словно ты пришел в его королевство, как нежеланный гость, а остался вполне желанным. Ее сын настолько британец, что завоевывает твою «голландскую» защиту слишком быстро и по-британски, когда прячет половину лица за белой кружкой и просит мать сыграть в какую-то настолку перед ужином. На этой кухне-гостиной хватает места для твоего проигрыша, поэтому ты соглашаеся, разгребая место на столе. Побеждать не планируешь, мысленно играешь в ассоциации по городам сам с собой. Она успокоивающе улыбается тебе, когда обходит стол и остается стоять на твоей стороне обороны, гладит своей теплой ладонью по плечу и устраивает подбородк у тебя на макушке. Ты устраиваешь руки на ее талии и молчишь, слушая объяснения, правила и суть игры. Тебе рассказывают про «Ticket to Ride», но ты играешь в другую игру и в ней никаких правил нет. Киваешь, словно все понимаешь, и у вас сейчас идет обычный семейный вечер выходного дня, когда дети не торопятся спать, а взрослые распить бутылку джина после стрессового рабочего дня. Тебе однозначно льстит, что она стоит рядом с тобой и, что она точно в твоей команде. У вас даже карточки с маршрутами одни на двоих, как и вагончики. У вас синие. Запомни. Она падает тебе на одно колено, взмахивая волной волос, и помогает сыну разложить на столе игровое поле, карту старой европы. А ты пытаешься надышаться ее счастьем и близостью к тебе, удерживая одной рукой за талию. Одно колено слишком неустойчиво для свободного падения на него. Ее сын умело игнорирует вашу игру в имитацию, делает вид, что не замечает, как ты следишь за каждым ее движением, пока она сверяет ваши маршрутные карты с городами на основной карте. Ты нервно смеешься, когда вам выпадает банальный «Киев-Бухарест», и хочешь пошутить, что все дороги ведут в Румынию, но молчишь. Она улыбается тебе одной спиной, помогает сыну спланировать его маршруты по этой игре в поезда, и настойчиво предлагает ему начать ходить первым. Пока он еще может загородить пути в Киев своими желтыми вагончиками и выдохнуть. Хуево, что ты тут третий лишний, потому что играет только она с твоего колена, успокаивая сына, но не поддаваясь ему, а ты любуешься ей в роли матери. Тебя пьянит их схожесть характеров и ты не можешь насмотреться, как они воюют на карте за «рельсы» и города. Хуево, что когда ее сыну надо передать тебе новые карточки, он нарочно избегает случайных прикосновений и смотреть тебе прямо в глаза. И это единственная роль в игре, которая поддается тебе — вовремя отводить глаза на подсолнухи у холодильника и хвататься пальцами за самый край картона, не трогая Венчика никак. Под конец это даже вызывает у него намек на уважение, и когда своими вагончиками он застраивает все маршруты, побеждая, он искренне счастлив. От твоей победы здесь только — она, сидящая на твоем колене, и расслабленно убеждающая Веню, что в следущий раз вы возьмете реванш. Ты обязательно возьмешь у ее сына реванш, когда женишься на его матери. Но ты сделаешь это только из настоящей любви к ней, а не из-за желания выиграть у мальчика в жизнь. Вы ведь все еще пишете этот тяжелый роман? Ну, тот, который ваш щегол? Свадьба обязательно туда впишется и сделает его светлее, но войдет только в книжную версию, конечно же. В фильме зрителям ее придется додумывать самостоятельно. И этот факт заставляет тебя улыбнуться.

***

Когда ваш Лондон тяжелеет. Когда выходные с ним и с сыном пролетают слишком быстро, а учебный семестр еще не заканчивается, А ты так безнадежно долго обнимаешь его (сына), стоя у подъезда квартиры в ожидании такси, А он (сын) говорит тебе «мам, все в порядке» уже в пятый раз, А он (Дан) не мешает вам и нервно курит свои ядовитые с вишней в стороне, полагая, что Веня не в том возрасте, что бы лгать ему о пагубных привычках в лицо. Когда такси все-таки забирает твоего сына у тебя на ближайшие пять дней. Когда на улице собирается ливень. Когда он докуривает и берет тебя за руку, целуя в висок. Ты ломаешься. Это все причинно-следственные, но в вашем случае скорее наследственные. Когда ты на кухне квартиры прижимаешь мокрые, холодные руки к лицу, не закрывая кран, и шум воды заглушает твои внутренние трещины. Когда он уходит в спальню, потому что ты криком просишь его оставить тебя одну. Когда спустя три минуты дрожащими губами ты говоришь ему робкое «извини». Когда он прощает тебя одним кивком головы, а у тебя потеют ладони, которыми ты цепляешься за косяк межкомнатной. Когда ты плачешь от безысходности, потому что «я ужасная мать». Он рядом. И старинные картины по стенам наблюдают за вами, все одобряя, но ничего при этом не говоря. Он с тобой. Заставляет дышать ровнее и легче, обещает, что вы справитесь. Говорит, что Веня молодец, а ты сильная, а он (Дан) просто с вами. И таких горизонта и диспозиции достаточно для вашего личного счастья. И в этом городе на расстоянии сорока минут скоростного поезда тоже можно жить. И все так живут… Когда он разуверяет тебя, убеждает, что ты хорошая мать, иначе он не выбрал бы тебя для своей будущей дочери. Когда ты бьешь его ладонью в плечо за такие слова, падая на кровать напротив него, а он смеется. Когда тебя отпускает на волю и слезы на щеках высыхают быстрее, чем обычно, потому что он стирает их с твоего лица губами. Когда ты закрываешь глаза, окончательно успокаиваясь. Ты все еще осознаешь, что ты в моральных трещинах. Сколах. Тебя это пугает. Он не сразу замечает, что какая-то твоя знакомая, мать лучшего друга твоего сына, вкладывает тебе в руку таблетку, потому что: «ну, видок у тебя так себе», и надо же на чем-то держаться. Он не сразу замечает, как ты запиваешь эту таблетку трехдневным кофе и едва не давишься затхлостью вкуса. Он не сразу замечает, как тебя накрывает и тебе становится хорошо. Он не сразу замечает красный леденец с морфином у тебя во рту и белую бумажную палочку между губ перед сном. (Потому что британцы ведь ратуют за экологию, да и вообще, к черту пластик) Грызешь эту твердую бумагу, и у тебя перед глазами крутится потолок. Сон упорно утягивает тебя в себя и говорит, что завтра уже четверг. Ты улыбаешься. Когда тебе трудно открыть глаза на утро и просто сесть на постели. Когда у тебя тяжелая голова и не спасает пятая кружка черного кофе, и твое состояние не списать на погоду, потому что за окном солнце. Когда ты не отвечаешь ни на один его вопрос, а он заебывается их повторять. Когда его злит твоя безразличность, но не злит разлитое тобой на пол овсянное молоко. Когда ты вытираешь лужу с кафеля уже пятой салфеткой, а она исчезает с пола, вроде бы, после второй. Тогда, он что-то подозревает, хватая тебя за подбородок. Твои зрачки не реагируют на свет, а твое выражение лица страшнее веницианской маски. Он отталкивает тебя от себя, мысленно уговаривая себя не впадать в паранойю. Когда ты продолжаешь спать в течении дня с открытыми глазами. Когда он находит эти гребанные леденцы в ящике с ножами. Когда ты убегаешь от него в спальню, потому что тебе психологически легче за закрытыми дверями. Когда он заходит следом за тобой и закрывает дверь. Когда тебе впервые становится страшно в его присутвии. Ты твердо говоришь ему, что чертово сладкое сердечко на палочке — это жертва. ты жертвуешь ему свое сознание. пускай берет. Когда морфин красиво улетает в окно, переливаясь красным в лучах солнца, а ты даже не делаешь попыток его остановить, оставаясь безучастно стоять у стены. Когда он хватает тебя за локоть и тащит в ванную, своей рукой грубо умывая тебя холодной водой. Когда ты давишься этой водой, что попадает тебе в рот, невнятно дергаясь в его руках. Когда он встряхивает тебя за футболку. Когда ты вглядываешься в собственное отражение в зеркале и видишь то же, что видит он. Когда он почти кричит на тебя. Когда ты едва его слышишь. Когда он разворачивает тебя к себе лицом, упирая тебя спиной в керамику раковины, не оставляя между вами даже свободного воздуха. Когда он спрашивает тебя спокойно: «зачем?». Когда ты отвечаешь: «незачем». Ты плачешь. Ты принимаешь решение завязать и забрать сына из этой школы нахер. Из школы, где родители продают родителям наркоту. Ты просишь его отпустить тебя. Он прекращает сжимать, словно в тисках, твои предплечья. Он возвращает тебе сознание. Он не требует от тебя стеклянной маски. Он хочет настоящую тебя. Вы проваливаетесь в спасительную темноту горячего душа. Вместе. Выныриваете порознь. Но в одном состоянии…

***

Ваша Британия такая темная, душная, затхлая и вовсе не тянет в уровень знаменитых британских фильмов про трижды-проигравшее-всем «Mi-6». Ей бы пошла британская военная форма, судишь ты, отмечая, что ей к лицу куртка в цветах милитари с шотландскими флагами на обоих рукавах и гербами военно-воздушных сил этой страны. Ей бы пошло «Mi-6», где-нибудь без тебя. Она — икона стиля, а ты ее «модельер». Тонешь в этой символике и нагреваешься от ее тепла, как флэшка вставленная в компьютер часа на два. Так шутить об английской разведке уже незаконно. Она шагает по бордюру, раскинув руки в стороны, и смеется. Эта картина в твоих глазах стоит больше, чем Ван Гог, и ты держишься к ней поближе, чтобы поймать ее, если что. Не дать упасть под ноги дворцу Парламента, потому что павших те не вербуют… Зато вербуешь ты. Вы блуждаете по городу в тишине прохлады вечера в самом его сердце и вас куда-то тянет. Но этого «куда-то» в этой стране нет — Как и музыкального сопровождения вашим действиям. Лондон пляшет у нее перед глазами в цветах Ван Гога, и эти предсмертные тона воскрешают ее. Она мысленно соглашается с твоим безумством о том, что ту блядскую картину стоило украсть. И вы такие картонные, когда плавите мостовую Лондона в поисках православного прихода, чтобы отмолить грехи, вливая в себя из термоса теплый «Хендрикс» на входе, выходе и внутри. Джин с маркировкой «midsummer solstice» — языческие происки маркетологов — в районе церкви так себе «разлеченице». Тем более для вас. Вам двоим оно явно не по статусу, зато по карману. И этим стоит гордиться. Не каждый в этом городе выкидывает тридцатку фунтов в воздух за шотландский алкоголь и больную голову. Когда она покидает стены «дома божьего», не снимая с волос шелковый платок цвета неба, и кротко поднимает глаза на тебя, вот тогда… Только тогда тебя торкает окончательно и бесповоротно. Словно все время вашего романа и его начала ты всего лишь шел в поисках того самого рубежа, того самого фронта, за которыми окончательная победа или смерть. Ее глаза — брошенная в воздух монетка в десять мексиканских песо. Это вердикт жить тебе или умирать. И в этот раз она астрально падает на камень мостовой орлом и змеями. На твою удачу. Ты мыслями тянешься к ней. И такой поворот сильнее любых слов о любви, и любого желания увидеть ее в своей постели, и любой лжи. Вы смотрите на Темзу, и мелкие волны от моторов катеров режут ее восприятие идеальной целостности в ваших глазах. И вы даже не курите на ее воду. Потому что ему курится только под ногами London Eye и у твоего дома, а тебе только, когда за полночь и ты в этой военной куртке.  — Ты помнишь, чем закончился Щегол? — спрашивает она тебя, быстро взбегая по лестнице на самый непримечательный мост вдали от центра, и смотрит на стеклянные небоскребы перед собой. Эта длиная полоса кусает твои легкие своей новизной и отсылками к началу книги, которая никак с вами не пересекается, потому что теперь она и есть вы.  — Демагогией, Кара, — ты стоишь рядом с ней и отвечаешь слишком серьезно, ныряя в конец произведения, которое ты не читал. Но ты же смотрел. Смотрел слишком внимательно. Что под конец от лжи и жестокости на экране уже тошнило. Но ты выдержал. И это тебя даже не ранило. потому что режиссеры решили вырезать перестрелку.  — Болью, что тонула в счастье, Дан, — в тон тебе говорит она, поучительно показывая тебе свой конец. Тот, что она прочитала, воображением рисуя у себя в сердце. В конце концов, не стоит приунижать собственные достижения, когда вам уже не удается остановиться сравнивать себя с этим романом. Мировым шедевром литературы. Будет лучше, если вы закончите болью, что утонет в счастье и захлебнется в нем, чем демагогией, что запрёт вас в замкнутом Лондоне и тюрьме невысказанного друг другу. — Consciousness is a man's compass, — тянешь на реку ты, но говоришь ей, не ожидая, что она поймет твою драму, — почему тогда мой компас, Кара, это коматоз рядом с тобой? Ты дрожишь на ветру, задавая свой главный вопрос, вглядываясь в собственную душу через стекло зданий напротив. Не ожидаешь от нее честного ответа и правильно подобранных слов, но она поражает тебя, невидимыми пальцами хватая за самое сердце, за тот кровавый орган, своими выводами. — Среди деятелей искусства нет атеистов, Дан. Знаешь почему? — она спрашивает риторическии и сама же отвечает, — потому что оно и есть бог и глаз бога. Ему не нужно кристальное сознание, ему нужно осознание. И она осознает тебя. Она и есть то, что тебе нужно. Она и есть компас. В конце концов, вашему роману нужно только общее искусство, в котором найдет всплекс вся ваша любовь.

***

«Заканчивается книга рассуждением о том, что искусство — это то, что соединяет нас сквозь время. И пусть жизнь — сточная канава, и мы все умрем, все же, это здорово — любить то, над чем смерть не властна». © сохранено за автором.