Горечь сласти

Впервые Сюэ Ян почувствовал, что что-то не так, когда находился вместе с Сяо Синчэнем в купальне. Это был второй год с их совместного проживания — раны Чэнмэя едва-едва начали зарастать прилично для того, чтобы он возобновил свои тренировки, но не достаточно для того, чтобы поквитаться с Сяо. Пока он был слаб, потому и оставалось ему только бессильно скалить зубы и вынашивать план мести — такой, от которой добродетельный заклинатель сойдет с ума, испытывая боль. Что физическую, что моральную — а Сюэ Ян с удовольствием, о, поистине с безграничным удовольствием посмотрит на это. Потому что он может смотреть, хах, в отличии от этого светлого даочжана. Он лелеял много замыслов — и едва ли удерживался от того, чтобы начать их воплощать сейчас же. Пока не время, ведь пока, обнаружь доблестный Синчэнь что-то, темный заклинатель не мог бы дать отпор. Потому и притворялся кем-то. Нет, не создавал новую личность, лишь придержал свой характер и не распространялся о прошлом. Ложь легко раскрывается. Это было просто — потому что наивный и глупый заклинатель в белом и не спрашивал ничего, ожидая того, что Сюэ доверится. Ха-ха. Три раза «ха-ха». Слово «доверие» не присутствует в его словарном запасе, он лишь выжидает удобной возможности, пока прикидывается тем, кем он на самом деле не является — забавно это, дурачить такого идиота. Идиота, что с добродушной улыбкой справляется о его самочувствии, о его здоровье, заботится. А Ян едва душит свой истерический смех. Небеса, Сяо, нельзя быть таким доверчивым, ты знаешь? А то плохие темные заклинатели придут к твоей душе, разрывая ее по кусочку и заставляя ощутить муки куда сильнее, чем смерть.~ Но Сяо Синчэнь не видит его истинное лицо — от того веселее вдвойне. Конечно, позаботься об этом бедном, едва живом юноше, выходи его. Чэнмэй вовсе не против — так даже слаще его месть. Конечно, доставай лучшее, что в твоих силах, чтобы побаловать — все равно будешь смешон, по сравнению с тем, что предоставлял Орден Ланьлин Цзинь. Смешон — и смех этот самое то во время выздоровления. Да-да, старайся со всех своих жалких сил, чтобы позже ощутить, что потерял не только свои глаза, глупый заклинатель! Но… вся ненависть словно бы испаряется сейчас. Ненависть, лелеемая его сердцем, та, что переполняет его существо. Он сплошной оголенный нерв с этим чувством, оно течет по его венам, выжигая разум и заставляя желать чужих мучений. Он оберегает ненависть, как нежную, трепетную возлюбленную. И… она все так же клокочет в его нутре, все так же в нем, все так же заставляет сжимать руки в кулаки — но словно бы чем-то иным перечеркнута, куда сильнее ощущением. Сяо Синчэнь благороден, словно бы олицетворяет собой все лучшие качества в человеке, которые могут быть, кажется чем-то недостижимым. Святым. Это чувствует не только он, Сюэ Ян, это чувствуют все — от того, наверно, благодарный за спасение житель города преподнес им в подарок возможность посещения горячих источников неподалеку. Сяо всегда такой неземной, словно и не человек вовсе — а сейчас, когда пар застилает глаза, размывает образы; когда белоснежные одежды слепца аккуратно, о, неизменно аккуратно, несмотря на неспособность видеть, расположены на скамье, и сам он ступает в воду, он кажется… неправильным. Будоражащим. Потому что без одежд. Неприличный, что хочется заорать, обличая в высшем бесстыдстве, наг, чего себе не позволяет вовсе в повседневности; хотя обнажение в купальне дело и в самом деле обычное. И как-то отчаянно, неожиданно даже для себя вглядывается Сюэ в его стройную спину, резко очерченные лопатки, пытаясь вычленить зрелище сквозь вздымающийся влажный воздух. Безупречный ранее, не показывающий и кончиков своих пальцев из длинных рукавов, сейчас Синчэнь был слишком хорош. Без единого изъяна — тонкий стан, белоснежная кожа, на которой нет шрамов. Просто от того, что силен настолько, что не получает их. Хочется запятнать, до безумия, что дрожат кончики пальцев. Украсить мелкой сеткой тонких рубцов, окрасить в жгучее-алое, чтобы не осталось этой первозданной белизны. хочетсяхочетсяхочетсяхочетсяхочетсяхочется. Юноша с каким-то содроганием щурит глаза — видит гладкие мышцы, перекатывающие при каждом движения — в меру, показывающие силу. И тело все такое… изящное. Тонкое. Как он раньше не замечал, что заклинатель так похож на деву? На самую изысканную, что он видел — а видел он их немало. Детство в трущобах заставляет рано взрослеть, многое знать. Ян облит грязью с ног до головы — грязью и кровью. Своей, чужой. Он многое испытал — все, что могла дать ему жизнь при деньгах. Тут не идет речь о каких-то эфемерных для него чувствах, в которые он, откровенно говоря, не верит — а о низменных удовольствиях. Хорошая еда, его власть над чужими жизнями и, конечно же, девушки. Проститутки с томными голосами и услужливым поведением, которые доставляют наслаждение своими навыками. И что такого в том, что по годам он мал? Ведь каждому все равно, пока он может заплатить — или заставить. Миром правят деньги и сила — уж он-то, мальчуган из самых низов, это знает очень, очень хорошо. Он откровенно аморален — и контраст с заклинателем в белом просто поразителен. Но сейчас белоснежные одеяния слетели — а Сяо Синчэнь все так же чист. Чист, словно холст, приглашающе перед ним расстеленный, такой распущенный и одновременно невинный. И хочется протянуть к нему свои руки, вдавить их в безупречную кожу, пятная. Наблюдать, как расцветают лиловые следы, наблюдать со страстью художника, вылепляющего свое лучшее произведение. Испортить своей г р я з ь ю, чтобы не казался он даже обнаженным недосягаемым. Потому что над ним тоже довлеют страсти. Сюэ Ян прикрывает свои глаза — и жарко ему, капли пота стекают по вискам, пока кровь бешено стучит. Прикрывает глаза — и судорожно, болезненно втягивает в себя горячий воздух, едва ли не задыхаясь от запаха Сяо, который словно бы разлился везде. Сюэ не мальчишка — и едва удерживается от жалобного скулежа, ощущая, как давит возбуждение на его член. На его, блядь, стоящий член. Нет-нет-нет, он не может! Он не может хотеть мужчину! Он не может хотеть Сяо Синчэня, того, кого ненавидит всеми фибрами души! Не может — но плоть его отчетливо показывает реакцию тела, которую невозможно было игнорировать. Он… не обрезанный рукав, хэ-эй… Он возбуждается от обнаженных красоток, что извиваются под ним, никак не от этого проклятого заклинателя!.. Но Ян хрипло стонет — тогда, когда представляет, как будет метаться под ним правильный Синчэнь. Какое у него будет выражение лица?.. Что он будет говорить?.. Как он будет молить? Юноша сходит с ума — а ведь не прошло и пары мгновений, как они вошли в купальню, но его мир перевернулся; сходит с ума — и от того, не контролирующий себя, тут же накрывает рукой свой член, ласково проведя по головке. Он хрипит от туманящего голову наслаждения — а осознание того, что тот, на кого он мастурбирует, в пару шагов от него, обжигает. Опаляет душу, разум, и не знает Сюэ Ян, чего он хочет больше — отдернуть руки от своего паха или же разместить их на чужом непорочном теле, оскверняя его. Он хочет — хочет до одури, до жалобного скулежа — и сжимает свой член до боли от накативших желаний. Почти тянется рукой с четырьмя пальцами в сторону другого заклинателя, забываясь, но… — Что-то не так? — Раздается обеспокоенный голос. Сяо Синчэнь разворачивает свою голову, словно бы поможет это ему что-то увидеть, скорее на не изживших себя рефлексах. Белая лента облепила его лицо мокрой тканью — Сяо благороден, не хочет, чтобы вид пустых глазниц омрачил чужой отдых, но ткань лишь сильнее выделяет, остается единственным, что есть на заклинателе, словно бы подтверждает его непорочность. Темные волосы объяли изящное тело — и совершенной мраморной статуей кажется заклинатель, изваянным самим Богом, пусть Сюэ и не верит в него. Но гулко сглатывает, безумными глазами пожирая каждый изгиб чужого тела, и не слышит словно бы все, что ему говорят. — Ты долго не заходишь и как-то странно дышишь, хрипишь, все ли в порядке? — Благодушная улыбка расплывается на лице слепца, пока он склоняет свою голову, вопрошая. Мышцы напряжены, абсолютно нагой, готовый придти на помощь — чистый. И Ян сдается — выпускает болезненное стенание, судорожно отнимает свои руки от почти побагровевшей плоти, виновато пряча их за спину. Он не понимает сам себя — и что бы было бы? Ведь другой его не видит, а звуки — нечто сомнительное, что же ему мешает прямо сейчас сбросить возбуждение — пусть самому, пусть… Синчэня принудив. Но… он робеет, увидев чужое выражение лица. Живот мучительно тянет от возбуждения, но Сюэ Ян… не смеет. Не сейчас, когда на него «смотрят» так — с участием, с желанием помочь. — Все в порядке, даочжан. Я уже иду. — Юноша вздрагивает всем телом от чужих эмоций, ступает в теплую воду, даже как-то слишком поспешно. Голос его исказился до неузнаваемости — и даже не прилагая к этому усилий. Просто возбуждение сдавило горло, не дает взять себя в руки, контролировать тон. Под водой ничего не слышно, если погрузиться глубже — а темному заклинателю кажется жалким он сам же — но Сюэ сипло стонет, не в силах остановить свои руки и отказаться от наслаждения, всматривается в мужчину рядом, представляя его под собой. Как же сладко…

Убогий.

***

Руки у Сяо Синчэня изящные. Длинные пальцы, аккуратно подстриженные ногти, ухоженные ладони — и твердые мозоли, что показывают его мастерство владения мечом. Бледные — и особенно красивы тогда, когда находятся на темноватой коже Сюэ Яна. Сжимают нетерпеливо, не в силах выдержать, оставляют царапины, чтобы потом испуганно разглаживать в извинении. А юноша берет их в свои ладони, подносит к рту, целует — и обсасывает мягко, глубже заглатывая под чужое изумление. И голос заклинателя… не слышно ничего — лишь виднеется полностью красное лицо, да тяжело вздымается чужая грудь, не в силах стерпеть подобное наслаждение. И Сюэ Ян подрывается с кровати — ощущает, как прилипли к его нижним одеяниям волосы, а тело слишком горячо. Словно он в лихорадке. Но темный заклинатель знает, что это совсем не так — ведь разрывается его плоть от напряжения, выпячивает сквозь штаны. Мокрые. О, Небеса, он так похож на юнца, который только недавно узнал, что сестрички не только визжать горазды, но могут и во взрослые игры играть. Которую ночь… его мучают эти сны. Сяо Синчэнь, неизменно праведный, в них едва ли не оказывается его мучителем. Потому что так сладко пытает его — своей близостью, своим телом, собой. Соблазняет, выжимает его сознание, его самого досуха, словно злой дух какой, энергией мужчин питающийся — а на утро Сюэ встречает нежная улыбка и недосягаемый, совсем другой даочжан. Не такой, как во снах — но образы накладываются друг на друга, смешиваясь, туманя сознание. И кажется, что за этой мягкой улыбкой скрывается томный смех, а стоит чуть прикоснуться — как румянец окрасит красивое лицо. Кажется, что, протяни руку, как изогнется Синчэнь, сладострастно навстречу поднимаясь. Как во снах. Как и… в реальности? Да, просто не может все это выдумать Ян, не может — значит, Сяо Синчэнь такой, значит, он так себя ведет. Да… надо лишь коснуться, надо лишь прижать к себе, не давая высвободиться — как проснется натура развратного заклинателя, что с радостью отсасывает ему, Сюэ Яну, и ягодицы свои выпячивает в немой мольбе. И молит после и сам, сжимаясь весь в предвкушении. Он же не может все это придумать, это же реальность, ах… Такая сладкая — а Сюэ любит сладости, почти так же, как и тихие стоны Сяо. Он сходит по нему с ума — и лишь боязнь оттолкнуть, последние крохи самосознания удерживают его на плаву. Но все расплывается в возбуждении — а прошло каких-то три месяца с купальни. Три месяца. Тринадцать недель. Девяносто один день. Д е в я н о с т о о д и н с о н. Он не выдерживает время рядом с Синчэнем, путает, где реальность, а где нет — и едва слышно скулит. Как сейчас, когда оттягивает край своих штанов, когда бессильно опускается на головной валик, выгибается навстречу своим пальцам, которые ласково оглаживают поверхность его члена. Ян поворачивает голову набок, хрипло дышит, полуприкрыв сверкающие страстью глаза, и медленно обхватывает свою жаждущую плоть рукой. Она уже привыкла, за все три месяца — пусть ранее он и не подрывался ночью, пусть ранее и не осквернял свою же постель. Из-за того, что редко был один, а сейчас… Ночь. За окном темно, словно и сам он ослеп, слышится тихое сопение А-Цин. Синчэнь… должен спать в это время — он крепко засыпал, чтобы быть бодрым для следующей ночи. Потому что благороден до тошноты, до скрипа зубов, все норовит помочь бедным смертным, которые чуть ли не в лицо смеются из-за его слепоты. Наивный, бедный, такой глупый в своих попытках помочь — тех, что не оценят. Но ему и вовсе словно бы все равно — лишь улыбается коротко. Его спас… не спрашивает ничего, лишь дарит свою заботу, взамен не ожидая что-нибудь. Непривычно, но до одури приятно. Желанный. Такой желанный, что его белоснежная фигура в глазах Чэнмэя окутывается багровым ореолом безумия. Хэ-эй, даочжан, не хочешь ли помочь своему подкидышу, которого сам подобрал и приласкал? Ну же, не бойся…~ Сюэ Ян почти бредит — и скользят его руки вверх-вниз по члену, стимулируя. Скользят — и слышны влажные хлюпанья, слышны сдерживаемые стоны, да срывается с обкусанных губ чужое имя. Сяо Синчэнь. Сяо Синчэнь. Сяо Синчэнь. Такой красивый — жаль, что не видит сам. Юноша это исправит — подарит глаза, которые только на него и смогут смотреть, только его фигуру отражать. Это не сложно — что же там убить кого-то ради глаз? Того же Сун Ланя, к примеру, ведь совсем не достоин носить глаза такого непорочного заклинателя!.. Сяо Синчэнь. Смотри только на него, Сюэ Яна. Думай только о нем. Даже если это ненависть — думай только о нем, забудь обо всех остальных. Они тебя не достойны — лишь он может тебя запятнать. Только он, Сюэ. Юноша сжимает в кулаке свою головку, скулит, словно пес, поддается тазом вперед к своей руке. Она уже давно увлажнилась — скользит, не попадает по тому месту, по которому надо, от того и рычит загнанным зверем Ян. Да… пальцы Сяо Синчэня были нежнее — они проходились самыми кончиками по всей длине, обхватывали в кольцо головку, аккуратно скользя по стволу, а мягкие губы целовали всю поверхность его органа. Нежно, ведь по-иному даочжан и не умел, и поцелуи эти были самой сладкой пыткой. Черные волосы рассыпались по его паху, щекотали, а сам Сюэ поддавался вперед, желая ощутить теплый и влажный рот. Сяо со смехом щебетал: «Мой А-Ян хочет ласки?» — и послушно брал плоть полностью. С упорством заглатывал, мягко отсасывая, своими длинными пальцами играясь с мошонкой. Был так развратен в своих… каких-то томных, нежных ласках. И не терял своей невинности, словно бы не он сейчас с удовольствием так бесстыдно дарил наслаждение. И звал после к себе. С шорохом спадали одеяния, он обнажал свое совершенное тело — и совершенное, в первую очередь, потому, что расцветали на нем следы его, Сюэ Яна, жестоких ласк. Лиловые синяки, не зажившие раны укусов. Синчэнь купался в чужом взгляде, демонстрировал с гордостью, словно радовался тому, что принадлежит Чэнмэю. И искушал — своим румянцем, тихими стонами, вздохами — просто существованием. Такой соблазнительный. Не похожий на себя. Сюэ знал — не тот заботливый это заклинатель, он не такой, но… Его руки двигались все чаще, все сильнее сжимались на члене, а сам он прокусывал свою губу, не зная, куда себя деть, и все видел чужое лицо, что кривилось в своем сладострастии и мольбе. — Даочжан… — Ян не выдерживает, хнычет от накативших ощущений, в клубок на кровати сворачивается, уже не удовольствие себе доставляя, а боль. Он уже теряется, теряется сам и теряет свой рассудок, не осознавая, где он и что он делает. Ничего не осознает, лишь чудится ему чужой мягкий смех, нежные интимные ласки — такое реальное-нереальное… А еще шаги. Юноша понимает не сразу — все еще утопает в болезненном наслаждении, теша себя иллюзиями, все еще растирает покрасневший от таких грубых ласк член, сильнее хлюпает выделяющейся смазкой, что ясно говорит о развязке, но… — Ты меня так тревожно звал. Что-то случилось? — Сюэ Ян задыхается — а в его нос забивается запах травяного мыла. Он поднимает свои горящие страстью глаза, чтобы взглянуть на того человека, что проговаривает эти слова. Пришел. Пришел, действительно пришел! И рассыпается в прах та иллюзия, а возбуждение, спавшее было из-за неожиданного визита, вновь захлестывает. Луна, сквозь оконное стекло светившая, чужой стан показывает — и куда сильнее кажется это все нереальным, прекрасным. Влажные волосы рассыпались по плечам, ткань нижних одеяний влагой пропитывая, а сама одежда была небрежно запахнута, пусть и приличием отличалась. Красивый… какой же красивый… Сяо Синчэнь тут. Тогда, когда действительно надо. Он ему… поможет. Да, ведь это очередной сон. Или нет? А-а-ах, нет-нет, плевать, главное, что заклинатель здесь. Он не откажет, он такой добрый и нежный. Конечно, как Сяо Синчэнь может ему отказать? Ведь он так страстно просил в себя входить, не так ли? — Что с тобой? Ты так долго молчишь… — Мелодичный, словно звон колокольчиков, голос. И Сюэ растягивает свои губы в предвкушающей усмешке, выходят его клыки, царапая и так израненные губы. Он облизывает кровь — и ждет свою жертву. — Я сегодня ходил на ночную охоту, не думал, что тебе может стать плохо… — Заклинатель садится у края чужой кровати, пока она прогибается от его тяжести. Близко. Еще чуть-чуть… От него веет свежестью — явно только что омылся. Ведь волосы сыроваты, нижняя одежда, для сна, не запахнута так бережно, как обычно, лицо расслаблено, и даже лента нова. В его облике нет ничего непристойного — лишь тепло, чистота и запах трав от мыла. Но… Яна не обмануть. Он знает, что скрывается за ворохом тканей, знает, как могут молить эти губы. Невероятно сладкие, стало быть? И сладкие просто потому, что его губы. — Даочжан. — Голос изломлен, хрип до невозможного, так, что даже Синчэнь вздрагивает. И обеспокоенно поддается вперед, ощупывая чужое местонахождение. Чэнмэй усмехается, обхватывая чужую руку, переплетает пальцы, сжимает до хруста, тянет на себя. — Мне так плохо, даочжан… Ты ведь мне поможешь? — Он исступленно шепчет, рывком на кровать утаскивая мужчину и подминая под себя. Тот удивленно приподнимает брови, приподнимается сам в попытке принять благопристойное положение, хочет сказать, что поможет, нет нужды так отчаянно цепляться, но… Горячие губы прижимаются к его губам, накрывают, сминают — Сяо чувствует железный привкус крови, пока его целуют так яростно, словно бы желают обглодать — вырывается, вспыхивая румянцем, пытается оттолкнуть — но Сюэ Ян уже крепко обхватил чужие запястья, надавливает тремя пальцами другой руки на грудь, не давая и шанса на борьбу. Синчэнь откровенно слаб после ночной охоты — не может оказать сопротивления, лишь разгорается его смущение на скулах, да трепыхается тело в отчаянных попытках чужое с себя столкнуть. Жарко — ведь Сюэ такой горячий, прижимается всем телом, а губы заклинателя в белом огнем горят, пылают, словно раскаленные чем-то, покалывают от грубого, агрессивного поцелуя. — Конечно, ты мне поможешь, даочжан. Ты ведь такой добрый. — Ян прерывает поцелуй — лишь для того, чтобы со всей силы впиться в изгиб шеи, оставляя свою метку. Заклинатель под ним шипит от того, все его тело дергается. Больно — до тихого крика, неожиданно — не видит он ничего, но чувствует слишком хорошо. Чувствует, как чужие зубы впиваются в его кожу, словно бы зажевать пытаются, кусочек для себя оторвать. Прошибает Синчэня холодным потом, забывает о недавнем поцелуе, от которого голова кружилась, от которого он оробел. — Отпусти меня, хватит дурачиться. — Сяо Синчэнь пытается подавить дрожь в своем голосе, пытается с собой совладать. Но ощущения отдаются стократно — ведь слепцы так чувствительны. Ведь губы до сих пор пылают после яростного поцелуя, тонкие запястья стягивает с силой рука юноши, а от чужих пальцев словно бы огонь по его телу расползается. Горячо, непривычно, неловко — и отворачивает он свою голову, словно бы думает, что от того избавиться от чужого алчущего взгляда. Мелкая дрожь все не проходит — но Сяо дергает ладонями, дергается и сам, пытаясь освободиться — тщетно, его лишь сильнее прижимают, да рычат гневно. — Не смей меня отвергать, даочжан. — Шипит Сюэ Ян, сжимая свою хватку. Глаза его безумно горят, пока он с урчанием облизывает кровь на чужой шее — чтобы распахнуть одеяния, рукой пройтись по чужой белоснежной груди, сжимая светло-розовый сосок в своих пальцах. Мизинец тут не нужен — не даст понять, кто он. А Синчэнь вздрагивает — испуганно и часто-часто дышит, стараясь отойти от пальцев. Он ведь не глуп вовсе — а чужая фраза лишь подтверждает догадки. И заклинатель поджимает свои губы, прикусывает их, сильнее отворачивает голову, бессильно бьется ею о головной валик. Его накрывают ощущениями — дрожь проходится по его телу, заставляя губы разомкнуть во вздохах, поддаваться под чужие теплые ладони. Нет-нет — как он может ощущать подобное? Как он может надеяться на то? Как он может… — Отпусти! — Отчаянная мольба, очередное трепыхание в сторону, когда на смену руке пришелся язык. Он не может подавить совершенно бесстыдный стон — лишь ощущает чужое дыхание на своей чувствительной коже, лишь может бессильно ожидать следующих действий. Абсолютно обездвиженный, не может наблюдать за тем, что происходит… А ведь Сюэ не останавливается — все так же распахивает одеяния освободившей рукой, доходит до паха. И прикусывает сосок своими зубами, в сторону оттягивает, сосет, словно молока ждет, пока пальцы его зарылись в чужие курчавые волосы, совсем близко к полутвердому члену. Ян смеется — тихо-тихо, но от того куда страшнее, резко обхватывает чужую плоть, и сжимает мягко, массируя, то же возбуждение вызывая, что у себя. — Ты мой, Сяо Синчэнь. Даже не думай сбежать. Даже не думай просить остановиться, ведь я, — юноша ухмыляется, приближаясь к чужому лицу и жарко выдыхая в губы, пока ладонь его скользит по интимному месту, сжимая, показывая, — чувствую, что тебе нравится. — Он смеется, набрасываясь на чужие губы. Раздвигает своим языком, врывается в рот, цепляет чужой, кусает, лижет, урчит — пробует того, о ком грезит. И осознание этого полубезумным мозгом заставляет застонать, как ловя и чужой стон, потеряться в звуках — и прижимается ближе Чэнмэй к чужой ноге, бессильно трется о ней своим членом, едва ли не скулит от распирающего возбуждения. Так почему же его милый даочжан так зажимается? Так почему же он так несговорчив? Надо… надо его распалить больше, заставить бесстыдно раздвинуть ноги, молить о том, чтобы Сюэ Ян его взял. И обухом по голове проходится то, что Синчэнь ведет себя совсем не так, как во снах. Там он до безумия развратен, а сейчас… Разгорается румянец на его скулах, сам под пытается скрестить ноги, сдерживает свой голос, всячески елозит и отворачивается — а с губ срываются просьбы прекратить. Одеяния праспахнуты, белоснежная кожа словно сияет — и лишь его укус на шее, распухший красным цветом нежный сосок выделяются, словно бы что-то лишнее. Сяо Синчэнь. Такой желанный, невинный, а волосы облепили лицо и кожу, чувствуется ее прохлада. Реальный. И в восторге широко распахивает свои глаза Сюэ, изгибает губы в той улыбке, от которой болят щеки. Конечно же, он куда красивее на самом деле, в лунном свете. Конечно же, он куда красивее настоящий, такой трепетный. И вовсе не пошлый румянец на все лицо, а такое трогательное смущение лишь на скулах, рваные выдохи, наслаждающееся, но не покорившееся тело. Сладкий, сладкий, такой сладкий, что язык сводит, язык, на котором еще остался вкус чужих губ. И сдергивает Ян ленту с глаз, лелеет в своих пальцах — недолго, ведь те отняты от запястий, он так может сбежать — и белая ткань лишает чужие руки движения. Белая-белая. Как у Ордена Гусу, тоже раньше на лице расположена. Но куда интимнее — ведь даочжан никому не позволял снимать. Ничего, Чэнмей сам. Как сам и ласкает теперь губами глазницы, целуя около них, заглядывая в провалы, в которые спускаются и веки. Красивый. И вовсе не портит этот изъян заклинателя, лишь прибавляет очарования. А руки юноши скользят по телу, разрывают одежду, куда сильнее сжимают чужой член; сам он вслушивается в исступленные мольбы и тихие, сдерживаемые стоны. Да… так, так, так, стони для него! Только для него! Покажи все, что в тебе есть! — Пусти… прекрати… — Сяо мечется на кровати, почти всхлипывает — и что больше в этом, мольбы, стыда или наслаждения? Нет, неправильно, он не может так поступать с юношей… не может что-то требовать за свое внимание, не может показать свои глазницы, не может его привлекать, ведь его, Синчэня, удел — страдания. Он не может ощущать — как эти руки ласкают девственную плоть, как он выводят из него непристойные стоны. Он просто не может, не имеет права удерживать рядом с собой молодого заклинателя — потому что это ошибка для его жизни, ошибка, о которой будут жалеть. Светлый заклинатель не понимает — откуда знают его имя, явно не произносимое, откуда в другом вся эта страсть, откуда взялись эти непрошенные чувства, что он старательно запирал, откуда появилось это желание ласк; желание обмануть себя этой иллюзией своей необходимости, страстная жажда любви, пусть и в такую форму заточенную. Он не знает — и даже не пытается узнать, ведь его ощущения перекрыли все. Запястья крепко связаны над его головой, тело бесстыдно наго — как раз стыдно, стыдно до ужаса, до краски на лице, но он ничего не может поделать. Ведь стыдно вдвойне, когда чужое дыхание чудится около паха — и вскрикивает Сяо Синчэнь, когда чувствует, что его плоть… взяли в рот. Нет-нет-нет-нет-нет, он просто не может терять свою голову, он просто не смеет — но у него нет выбора, ведь… А-а-ах, как же это приятно, когда обхватывают ртом член полностью, обсасывают его, ласково играются с яичками, пока головка упирается в чужую гортань. А губы заклинателя, иссушенные и обкусанные губы шепчут, словно мантру, совсем и не соображают, что говорят. — Не-ет… прошу, прекра-ати, молю, а-ах, нет, не-е-ет… — Сюэ Ян не слушает — затыкает эти звуки по-своему, слегка елозя краями зубов по чувствительной головке, ворошит уретру языком — и обсасывает. Сяо чуть ли не задыхается — запрокидывает голову, изгибается всем телом, желает руки в чужие волосы запустить, ближе притягивая, мечется, дрожит, стонет — а сам говорит вовсе не то, что желает тело. Остатки морали, смутные надежды на то, что все еще можно забыть, все еще можно вернуться к прежним отношениям… Друзей не хотят, Сяо. Друзьям не отсасывают. Друзей не присваивают себе словами, действиями. Очнись же — или ты так же слеп и к собственным чувствам? К собственным надеждам? Все так же боишься? О ч н и с ь. Чтобы тут же погрузиться в это желанное — и для тебя — наслаждение. — Меня зовут Ян. Стони мое имя. — Распаленный Сяо Синчэнь прекрасен. Мелко подрагивает его тело, катится капля смазки по тонкому стволу члена, да и тот сам содрогается, расширяется — он кончит, совсем скоро. Сяо изящен везде — тут тоже, от того не сдерживает своего хриплого стона Сюэ Ян. Он готов и сам кончить лишь от вида — ведь задраны руки вверх, скомкана простынь, на совершенном теле блестит пот, а изо рта выходит теплый пар. Не стесняется уже Синчэнь, запрокидывает голову, показывает себя во всей красе, и жаждет. Сладкий-сладкий, такой развратный, лишь белеет лента на изящных руках, словно бы в насмешку. Хэ-эй, над этим святым тоже довлеют страсти. Очерни его. Покажи, кому принадлежит. Он жаждет тебя, видишь? Дай ему! Дай ему то, чего он так желает, вслушивайся его охрипший голос, играй на его теле, словно на самом изысканном инструменте! Ну же, выводи сладкие вздохи! И Чэнмей бессильно скулит, прижимаясь щекой к паху — облизывает ствол, покрывает почти засосами — хлюпает меж его губами смазка, дрожит чужой член, подошедший совсем близко к развязке. Заклинатель всхлипывает, подается вперед тазом, не удерживает себя. — А-Ян, пожалуйста… А-Ян, А-Ян, А-Ян… Я умоляю тебя!.. — Мужчина произносит чужое имя, послушно его повторяя, двигает бедрами, сильнее их раздвигает, и просит. проситпроситпроситпроситпроситпросит. И суть его просьбы не ясна ему самому, ведь путается все в мыслях, ведь вертится он на постели, изгибается дугой, и вовсе теряет себя в таких ярких ощущениях — а Сюэ Ян понимает. Сладко рычит от своего имени в чужих устах, таким срывающимся голосом произнесенное, раздвигает стройные ноги, оставляет на них багровые следы — и вновь заглатывает, полностью, утыкаясь носом в пах. Сяо Синчэнь срывает свой голос — от того хрипит, поджимает пальцы на ногах, изворачивается — и исходится в оргазме, изливается семенем в чужой рот. Сюэ утробно урчит — и проглатывает все, медленно выпуская плоть из своих губ. Поднимается к чужому лицу, опускается к губам — чтобы пораженно замереть. — А-Ян… а-Ян, а-Ян… я так тебя люблю, а-Ян… — Ян, обласканный личным обращением, шокированный признанием, раскрывает свои глаза. Любовь?.. Так почему же даочжан проливает кровавые слезы? Так почему же размазалась эта жидкость по его лицу? Так почему же… что-то щемит в его груди?.. Чэнмэй вслушивается в хриплый шепот, до отчаяния всматривается в мягкие губы — и не верит. Это же… не ему, тому незнакомцу, что подобрали на улице. Не ему — не Сюэ Яну, так почему же от своего имени он тешит себя иллюзией? Надеждой? Ведь Сяо так добр — добр до трепета, до дрожи, что хочется оказаться в его надежных руках, наслаждаться заботой. Да… любовь, именно она… Потому юноша слизывает кровь с чужого лица, губы накрывает нежным поцелуем, прерывается — чтобы вновь и вновь бесконечно целовать, показывать, насколько он… счастлив. — Боготворю… мой прекрасный Чэнь-Чэнь, ты забрал мой рассудок… — Он выдыхает свое признание — о, да, какой глупый, понял лишь сейчас. Выдыхает — и сминает такие податливые губы, притягивает послушное тело к себе, разводит ноги, поддерживает за талию, приподнимает. Где-то в его Цзянькуне должен быть лубрикант — он купил в аптеке как-то, одержимый безумной идеей, надеждой — но сейчас не до него. Ведь Синчэнь такой соблазнительный — непристойно стонет, выдыхает, краснеет, цепляться за него пытается, обхватывает ногами его поясницу. Нет, его не покинуть — не покинуть в жизни никогда, не оставить — и особенно сейчас. Потому Сюэ какие-то глупости шепчет между поцелуями — нет, сладкий Сяо, будет лишь немного, надо лишь потерпеть, потом станет хорошо, хорошо… Потерпи, чуть-чуть, он удовольствие доставит… Влажная головка прислоняется к тугому анусу. Он вовсе не раскрыт, не подготовлен — ведь страсть пожирает их обоих, не дает и шанса остановиться. Потом он будет нежным, обещает себе Ян, потом он обласкает так, как надо, а сейчас… Головка входит ме-е-е-едленно — пусть тело и разморено после оглушительного, явно первого оргазма, горячие тугие стенки смазываются лишь натуральной смазкой на члене юноши. Он едва слышно выдыхает, жмурится, сильнее обхватывает чужую талию, к себе прижимая — продвигается вперед, ощущая, как не хочет его принимать отверстие. Обволакивает прочно — даже больно, и суховато от того, сложно продраться. А Сяо Синчэнь откидывает голову, раскрывает рот в крике — но звука нет, ведь сорван голос давно напрочь. Чэнмэй тяжело вздыхает — и слегка отстраняется, чтобы вновь толкнуться вперед, в самое нутро. — Так больно, а-Ян… — Бессильно шепчет мужчина, сжимает свои пальцы в кулак, оставляя лунки от ногтей, дергается — но тело лишилось всей энергии после оглушительной кульминации, податливо — ощущения все так же ярки. — Тш-ш, мой сладкий даочжан, я не буду спешить… — Юноша хрипит, едва сдерживая себя, ласкает чужое ухо. Так сложно не засадить разом, не отыметь, невзирая на чужие ощущения, но нельзя-я… Надо его светлому заклинателю показать, как это приятно, успокоить, пусть даже и болезненно пульсирует собственный член, пусть руки сжимают чужую кожу до лиловых отметин. Подождать, дать привыкнуть слепцу… От того тот не удерживается, всхлипывает, совсем не думая о том, как выглядит сейчас, ощущает тупую боль в нижней части тела, словно ножом раскаленным его надвое делят, из последних сил поднимается к своему любовнику, прижимается к нему, закидывает связанные руки на шею, утыкается в плечо, часто дыша. И чувствует, как входят в его тело. Глубоко-о-о… хах… медленно-о-о и глубоко-о, ждут, пока он привыкнет. Смазки больше — хлюпает она, и, кажется, не только, кровь идет, он ощущает ее запах, а толчки делать становятся проще. От того и чаще, быстрее, Сяо задыхается, Сяо не может, впивается зубами в чужое плечо, испуганно шарахается, повисая на руках — что своих, держащих за шею, что чужих, что талию поддерживают, на весу помогают быть. Изгибается во время того — и неожиданно стонет, чувствуя, как что-то внутри задето. От того его тело безвольно повисает, нанизывается больше, проходясь по той же точке, еще приятнее — расслабляется, выдыхает, запрокидывает голову, от чего устилают влажные волосы поверхность постели. — Тебе скоро будет очень хорошо, мой а-Чэнь… — Как же может Сюэ Ян не заметить? Как он может закрыть глаза на эти сладострастные стоны сорванным голосом, как может не заметить, как легче теперь входить? И он вбивается в чужое нутро, рыча и постанывая, прямо по доставляющей удовольствие точки. А Синчэнь отзывается — сладко стонет, выдыхает, впивается ногтями в затылок, елозит, изгибается, извивается — и насаживается, сжимает ногами сильнее. Просит большего, бессильно отдаваясь и отдавая себя в чужие руки, услаждает слух… Страстью объяты их тела, переплетаются, а сами они теряются в ощущениях, не могут сказать, где чей выдох, где чей стон, чье тело дрожит, на другое перекидываясь… И соединены они в единое целое, и все громче и громче шлепки, хлюпанье, рыки и надрывные стоны, пока… Пока не врывается в чужой анус сперма, оставаясь в нем, вытекая, по стройным, дрожащим бедрам расходясь, но Сюэ Ян не обращает внимание. Тонет в своих ощущениях, в желанном оргазме — и желанном от того, что из-за Сяо Синчэня произошел, из-за его нутра. Так приятно — невозможно не вздыхать, не желать вновь, но, ах… Сил нет вовсе — потому аккуратно укладывает Сюэ своего сладкого почти бессознательного даочжана рядом, одеялом заботливо укрывает, обнимает, несмотря на семя, ленту с рук сдергивает, чтобы чужие, дрожащие руки обняли тоже. Как же… хорошо, что жмурится он, настолько, что не может выразить словами, лишь кусает подрагивающее тело, облизывая после укусы, мягко по спине гладит, какие-то глупости шепча. Да… теперь Сяо Синчэнь окончательно принадлежит ему. И он убьет всех, кто может его отнять, уничтожит — и о тайне своей не даст узнать, о личности. И привяжет так, что даже если попытается убежать, узнает — не сможет. Ведь сладкий Сяо принадлежит ему — и никто, никто, не может встать между ними — если, конечно, только, не желает ощутить на себе остроту его меча. А пока… Ян сжимает в руках чужое тело, к себе прижимает, голову склоняет — ведь свою поднимает Синчэнь, отчаянно — и очаровательно — краснея, ведь его обкусанные губы оставляют на чужой щеке нежный поцелуй. Такой трогательный… и все еще такой невинный, смущающийся целовать сам даже спустя жаркий секс — от того Чэнмэй смеется, убеждаясь в своих чувствах больше, целуя эту смущенную, мягкую улыбку на лице слепца. — Спи, даочжан. Скоро настанет рассвет. -…и не только на улице, ведь так?..