Гроза

      Сверкает, превращая поздний вечер в день. Гремит вдалеке. Гроза. Первая в году. Весенняя, премьерная. Опять разряд. И еще один. Похоже, премьера пройдет с неимоверным размахом.              Разряд. Дмитрий начинает привычно считать: один, два, три, четыре… Грохот слышится на двадцати, пока далеко. Дмитрий закрывает глаза, стонет глухо. Вновь молния, даже сомкнутые веки не спасают от белых засветов. Вновь счет. Один, два, пять, десять… Далеко.              Дмитрий ждет. Ждет не только хорошего дождя, что придет и смоет всю грязь, зимний тлен с участка, пробудит природу, даст силу растениям, но и Вадима, что тоже придет к нему с грозой. За защитой, за спасением.              Разряд. Маленький тонкостенный дачный домик весь — от почти вросшего в землю фундамента до самой свежепокрытой нарядным красным железом крыши — содрогается под ворчливым раскатом. И тут же, словно кто-то открыл кран на полную, начинается ливень. И разряд. Раз, два… Бах! И топот босых ног по деревянному полу, и скрип двери.              — Дым… ты спишь? — испуганный родной голос, шумное сопение со стороны порога.              Дмитрий сжимает руку в кулак, впиваясь короткими ногтями в ладонь — в темноте брат не увидит, — садится на постели.              — Нет. Иди сюда...              Разряд. Вадик подпрыгивает, как заяц под выстрелом, стремительно, за два шага преодолевает расстояние от порога до постели, ныряет под распахнутое приглашающе одеяло, сжимается в комок. Трясется, словно мышка, почуявшая кошку. Дмитрий ложится обратно, обнимает брата за плечи, устраивает у себя на груди, почти полностью закрывая их обоих одеялом. Вновь сверкает, тут же грохает как из пушки, Вадим взвизгивает тоненько, уходит с головой под одеяло. Дмитрий усмехается беззлобно.              Вадька. Уже почти тридцать, а грозы все еще боится, как будто ему до сих пор пять, несется за спасением к более сильному, к старшему. Приятно осознавать, что ты нужен. И держать в руках это родное тело, слушать заполошное биение сердца тоже приятно. А вот думать о том, в чьих руках пережидает грозу Вадим, когда брата не оказывается рядом, уж точно не стоит: слишком болезненно, хоть уже и принято давно.              Разряд.              — Неужели тебе не страшно? — глухой голос куда-то в подмышку. Дмитрий приподнимает край одеяла, заглядывает туда, в темноту, глаза брата ловят слабый отсвет, сверкают в темноте, как у кота. — А, Дым?              Дмитрий улыбается, обнимает Вадьку крепче, поглаживает по волосам. Модная стрижка, а ощущения все те же, как когда-то, когда встрепывал непокорный неровно постриженный дедом ежик.              — Нет, не страшно. И ты не бойся. Я же тут...              Дмитрий не боится грозы. Нисколько. Он больше боится другого, гораздо более жуткого: он боится не сдержать себя и открыть самую страшную свою тайну.              — Ладно… Не буду. Если ты меня обнимешь покрепче, Дымка. Как в детстве, — Вадик ерзает, бурчит в одеяле, Дмитрий закусывает изнутри щеку, чтобы не закричать, крепче сжимает объятия, пряча брата от всего: сдержаться будет очень и очень трудно. Чертовски трудно.              Гремит. Сверкает. Маленький домик трясется, грозя развалиться. Вадик все больше сжимается в комок, разворачивается спиной, вжимает задницу Дмитрию в пах, всовывает ледяные пятки между братовых голеней. Удержать стон все труднее. «Вадька… Что ж ты делаешь-то?» — хочется спросить, но Дмитрий молчит, лишь надеется, что брат быстро уснет, пригревшись, и ничего не заметит.              То, что ему больше нравятся мужчины, Дмитрий понял где-то на пятнадцатом году жизни, в летнем лагере он поцеловал первую свою девочку и ничего не почувствовал, а потом, через пару дней, проиграв спор, чмокнул в щеку парня из старшего отряда и чуть не улетел от охватившего странного и сладкого чувства. Парни так парни… Он не имел ничего против: гомофобом он не был, и открытие его не убило. Он просто стал жить так, как распорядилась природа и позволяло общество: тайком, украдкой. Но позже оказалось: природа пошутила куда более жестоко.              То, что он влюблен в своего родного младшего братишку, Дмитрий долго признавать не хотел, не мог признать. Это было… против всех правил, против морали, против совести. Он душил в себе это чувство, запрещал даже думать об этом, но все было бесполезно, он не мог избавиться от мыслей о Вадике ни днем, ни ночью. И дело было не только в похоти, нет, совсем нет, хотя все любовники и были похожи так или иначе на Вадьку. Нет, Дмитрий просто не мог впустить никого в свое сердце и душу и ни к кому не мог войти. Он любил, он просто любил. И вот сейчас…              — Дым… у тебя такие приятные руки… Обними еще крепче, — Вадик мурчит куда-то в одеяльный кокон, Дмитрий обнимает его за талию, невесомо целует в макушку. Внутри все переворачивается от нежности, затопившей с головой, и от желания, что разгорается в паху. Дмитрий чуть отодвигается, но полуспящий уже Вадька ерзает, притирается задом опять, чмокает губами, как щенок.              Хочется кричать. Но он молчит, лишь гладит брата по плечу, по животу, успокаивая, как норовистое животное, показывая, что защитит. В голове сотни мыслей: что вот бы сейчас поцеловать, прикусить шею, стиснуть крепче, заласкать, заставить кричать в своих руках, показать все, что чувствуется, но Дмитрий гонит их прочь. Не думать даже об этом, не давать себе слабину, как бы ни хотелось сейчас воспользоваться братовым сном, насиловать его, пусть одной лишь лаской, да даже просто думать об этом — преступно.              Вскоре гроза уходит, брат засыпает крепко, это сопение Дмитрий знает с детства, и он осторожно отодвигается, а потом вовсе встает с постели, надо перекурить. Выпить бы еще, да виски, которого было на донышке бутылки, они прикончили еще вечером, а магазинов поблизости нет.              Дмитрий накидывает на плечи куртку, выходит на малюсенький — одному встать места мало — балкончик, роется в кармане, находит сигареты, зажигалку. Закуривает, глотает торопливо горький дым. Холодно. Он бос и раздет, лишь белье, да эта куртка, и после грозы температура упала значительно. Но этот холод только на пользу, выстудит голову, уберет лишнее. Отрезвит. Что бы там ни думалось, что бы там ни снилось, на что бы там ни дрочилось одинокими ночами — брат не должен узнать об этом. И Дмитрий даже не должен думать рядом с ним о том, чтобы…              Сигарета быстро кончается, Дмитрий закуривает вторую. Он не часто курит, так, балуется, как в юности, и от убойной дозы никотина кружится голова. Он садится на приступочек балконной двери, смотрит на тлеющую сигарету, почти уже не затягиваясь. Потом просто сидит. Начинают стучать зубы, но он не собирается уходить, в общем-то мог бы… Спуститься вниз, на веранду, выпить чаю или посмотреть телек…              — Дым! Ты… где? — напуганный голос из комнаты заставляет вздрогнуть, Дмитрий торопливо закуривает опять.              Через несколько секунд за спиной слышатся шаги брата, он подходит, встает так, что касается почти спины Дмитрия, наклоняется, вытягивает шею. Сонный, милый и такой молодой, будто лет десять сбросил, Дмитрий ощущает себя старой развалиной сейчас.              — Куришь? Дай мне... — Вадим складывает губы трубочкой, Дмитрий протягивает ему сигарету. Брат затягивается почти касаясь его ладони губами, задерживает дым в легких, выдыхает, прищурившись. — Хорошо…              Дмитрий кивает, делает затяжку сам. Кажется, что на фильтре — вкус Вадика, опять все переворачивается. Но брат прав, все равно — хорошо, несмотря на…              — Не спится? — Вадьке сесть негде, потому он просто нависает над ним, оперевшись о косяк. Дмитрий чуть поворачивается, видит теперь братов бок. Косточка над кромкой белья выпирает, заманивает, Дмитрий вновь шумно затягивается, закашливается. Чуть не допустил фатальной ошибки, чуть было не потерял контроль, чуть было не коснулся этой манящей выпуклости губами. Чуть было не упал в пропасть…              — Да… как-то, — сказать нечего, потому он просто дергает плечом. Чувствует касание горячей братовой руки к нему, машинально склоняется в ту сторону, трется о нее.              — Ледяной какой! — Вадим фыркает, тянет за плечо. — Ну-ка давай внутрь! Простудишься же, Дым! Покуришь в доме.              Дмитрий покорно поднимается, затушив окурок в пепельнице. Ноги затекли, а сам — заледенел. Захлопывает балконную дверь. Покачивается. Голова кружится, он трясет ею, словно пес.              — Чаю? — зачем-то предлагает. Два часа ночи, какой чай?              Вадик логично отказывается, идет обратно к постели, устраивается на ней, подбирая ноги, обхватывая их, сверкает опять глазами.              — Нет, не хочу. Иди сюда… — хлопает по постели рядом с собой.              Дмитрий вновь покоряется, подходит, садится. Рядом, но не касаясь. Вадим тянет его к себе зачем-то, теперь они плечом к плечу, упираясь спинами в стенку, от нее тянет холодом: домик не утепленный, зато от плеча брата пышет жаром. Дмитрий облизывает сухие губы, закрывает глаза. Накатывает: вот бы Вадька сейчас обнял бы его и... поцеловал бы. А потом Дмитрий ласкал бы его до самого утра.              — О чем думаешь? — голос брата сдувает все мечты прочь, Дмитрий поводит плечом, отодвигается.              — Да так… — не говорить же? А вообще-то ему нужно уйти. Хотя это его спальня, так что гнать надо Вадьку. — Грозы уже не будет, наверное… — он намекает, но брат то ли не понимает, то ли понимает, но делает вид, что не понял, даже не шевелится. Дмитрий решает уйти сам, ерзает. Вадим ловит его за плечо, утягивает обратно к стене, притирается щекой, обхватывает за талию.              — Посидим… Давай. Так давно не сидели. И вообще не виделись. Я соскучился.              Дмитрий шумно втягивает воздух через сжатые зубы. Вадька-Вадька! Что же ты?.. Вадим целует его в плечо, вызывая толпы мурашек, Дмитрий замирает, будто парализованный.              — Почему ты перестал приезжать? И звонить. И вообще… как-то отдалился. Мы с тобой почти не видимся. Зовем тебя — ты говоришь, что не можешь. Это из-за нее? Я как ни скажу ей: «позовем Дыма» — она соглашается, а мне потом говорит, что ты отказался. Из-за нее? Она тебе не нравится?              «Она» — это Вадькина жена. Дмитрию она нравится, он отрицательно качает головой:              — Нет, что ты. Просто, я правда часто не могу.              — Часто — но не всегда же! А это постоянно. Дым! — Вадим сегодня настырный, выворачивает голову, чтобы посмотреть в глаза. Правда, что он там увидит? В спальне совершенно темно. — Что с тобой? Почему?..              Дмитрий отворачивается. Что сказать? Что соврать? Он задыхается, когда Вадька, чертов Вадька сползает медленно вниз, устраивая голову у него на бедрах, щекой почти прижимаясь к паху.              — Вадь… — Дмитрий сглатывает, осторожно спихивает брата с колен, его уже всего колотит. Вадим обиженно сопит, отползая чуть в сторону, но все еще прижимаясь к бедру, правда, теперь макушкой.              — Я думал, у нас с тобой секретов нет. А оказывается… — он замолкает, Дмитрий мысленно кричит. Как все объяснить? Как оправдаться перед единственно дорогим после родителей человеком? Как при этом сохранить в тайне то, что может все разрушить? Как же тяжело!              — Ты… не так все понимаешь. Все... — надо было уйти. Не продолжать, даже не начинать, Дмитрий все же сдвигается к краю постели. — Я пойду лучше. У тебя посплю, ты тут оставайся.              Вадим ловит его за запястье, сжимает крепко, садится тоже на краю. Рычит:              — А ты объясни! Объясни мне. Кажется, я давно уже не ребенок, а ты все как с маленьким со мной говоришь. Я не так все понимаю. Да, возможно, скажи, как надо, я пойму. Или хотя бы попробую! Я не хочу, чтобы между нами были какие-то… Ты — мой брат родной, самый дорогой после жены человек, даже родители… И я хочу понять, чем тебя обидел!              Дмитрий стонет, прячет лицо в ладонях. Не надо было ему сюда приезжать, Вадик попросил помочь с ремонтом, так надо было денег дать, рабочих нанять, но не приезжать самому. Вот теперь придется расплачиваться за эту ошибку.              — Дым… Ну расскажи. Что с тобой, — Вадим не может долго злиться, он всегда как котенок: пошипит — и тут же ластится. Вот и сейчас подбирается опять, обнимает, пристраивает подбородок на плече Дмитрия, замирает, сопит тихо.              — А ты не понимаешь? — может, брат все понял давно и теперь сам скажет, сам сделает первый шаг к полному разрыву, а не Дмитрий будет катализатором. Хотя причиной все равно будет он…              — Нет, если честно, — Вадимова рука ползет по боку Дмитрия, устраивается на бедре, кончики пальцев почти касаются паха. Обычная поза, без всякого подтекста, просто объятия братьев, но Дмитрия передергивает всего, он хватает брата за руку, зажмуривается. К черту!              Опять что-то грохает вдалеке, похоже, очередная гроза.              — Вот это! В этом вся причина! — он трясет рукой брата, потом отшвыривает ее, встает, оборачивается. Вадим смотрит на него обиженно и непонимающе совершенно, хмурит брови:              — Дым... — тянет хрипло. Дмитрий рычит.              — Причина в том, что я люблю тебя! — это вылетает само, Дмитрий зажмуривается.              — Так и я люблю тебя. И что такого-то? — Вадик не понимает. Не понимает ничерта! Дмитрий скрипит зубами. Слова эти не должны быть сказаны, но с другой стороны, брат не отстанет, это ясно. Или просто вусмерть обидится, если ему не сказать, или… или ему откроет глаза другой. Другая, куда более проницательная.              — Я не как брата тебя люблю! Я, блядь… — Дмитрий подлетает к брату, наклоняется к нему, все еще сидящему на краю постели, шепчет почти в самые губы: — Я тебя как возможного полового партнера хочу. И люблю так же. Как мужика чужого бы любил!              Вадим молча смотрит прямо ему в глаза. Ничего не говорит, не двигается. Дмитрий хрипло со стоном выдыхает, закрывает рот рукой, хватает куртку, что недавно снял, выбегает из комнаты. Совсем, на улицу. Тормозит на крыльце. Куда дальше? Голому… Машина только Вадькина, стоит мокрая, черная, как катафалк. Дмитрий плюхается на крыльцо. Рыдания без слез душат. Надо прикурить. Никак не выходит, не выходит, зажигалка не чиркает, сигарета ломается. Наконец получается, Дмитрий затягивается, дым заполняет легкие, закашливается, замирает. Стирает слезы с ресниц.              В доме тишина, похоже, Вадька ошарашен. Ну это понятно, на его месте Дмитрий бы себе вообще по лицу надавал или по ребрам за такие вот слова. За то, что посмел…              Скрипит дверь, тихие шаги, брат выходит на крыльцо, плюхается рядом, в плед завернут, как в кокон. Молчит, потом достает сигарету из пачки, закуривает, у него выходит с первого раза. Дмитрий усмехается: раньше Вадька имел привычку затягиваться у него с рук, теперь брезгует касаться той сигареты, где побывали губы брата. Конечно... Молчат. Дым мешается в плотное горькое облако, окутывающее их, ветра совсем нет.              — Я не гей, — Вадим говорит глухо, Дмитрий уверен, что брат на него не смотрит.              — Я знаю.              — Я жену свою люблю.              Дмитрий усмехается опять нервно. Брат собирается давить на совесть? Или что?              — И насчет этого в курсе. Ее нельзя не любить: потрясающая женщина, — Дмитрию она и правда нравится. Честная, хоть и резкая частенько. — И очень проницательная.              Она давно догадалась, спросила со свойственной ей прямотой, Дмитрий не смог ей соврать, признался, она его пожалела. И жалеет. Он ее — тоже, потому что это их общее, то, от чего они собирались вместе оберегать Вадьку. Не получилось, Дмитрий облажался.              — Проницательная? — Вадим повышает голос. — Она что, знает?..              Дмитрий кивает, тушит сигарету о край ступеньки. Кидает окурок в банку, еще дедову, Нескафе…              — Ну вы... — Вадим не договаривает, замолкает, встает резко, тоже выбрасывая окурок, уходит в дом. Дмитрий опять прячет лицо в ладонях.              Он еще долго сидит, пока не начинает светать, замерзает чертовски, а потом все же уходит в дом, поднимается в мансарду к себе. Брат там, спит на его постели, завернувшись почему-то не в одеяло, а в Дмитрия фланелевую рубашку, подобравшись в комок. Холодно, конечно. Дмитрий укрывает его одеялом, замирает у кровати. Уйти или остаться?              Вадим стонет во сне, дергается, Дмитрий остается. Ложится рядом, обнимает поверх одеяла, прижимает к себе. Что бы там ни было, это его брат в первую очередь, а эти грешные, болезненные чувства… Он как-нибудь избавится от них.              Наутро он просыпается от того, что кто-то щекочет его шею. Сон, какой-то мучительно болезненный, уплывает неохотно, Дмитрий стонет, дергается, открывает глаза: Вадим, приподнявшись на локте, лежит рядом и проводит кончиком пальцев по его ключицам и шее, рисует одному ему известный узор. Сосредоточенный и грустный. Уже рассвело, и лицо брата видно очень хорошо: и его желтовато-карие глаза, и морщинку на лбу, и капельку слюны на губах, облизывался только что, похоже.              Дмитрий ловит его взгляд, открывает рот, но что сказать — не знает, даже «доброе утро» сейчас бы вышло глупо и фальшиво, потому что какое может быть сейчас доброе утро после вчерашнего.              Вадим склоняется ниже и внезапно касается губами губ. И тут же отстраняется, Дмитрий задыхается, вздрагивает, поднимает руку, чтобы оттолкнуть брата, Вадик с ловкостью кота ловит ее, целует ладонь, Дмитрий стонет:              — Что ты?.. — Что за игры? Что брат затеял? Ничем хорошим это не кончится, что бы там он ни надумал.              — Я хочу, чтобы мы это сделали… — Вадик почти хрипит, похоже, прогулки ночью не прошли даром.              — Сделали что? — в то, что он предлагает, не верится, Дмитрий зажмуривается. Вот сейчас откроет глаза — и проснется. И Вадьки не будет, останется лишь пустая постель.              Вадька целует его в ямку ключицы вместо ответа на вопрос, засасывает кожу, тут же зализывает это место. Дмитрия словно током прошибает всего, в паху тут же начинает ныть. И так утреннее, а тут еще и это... Он вскидывается, отпихивая все же брата.              — Ты рехнулся! — что бы там ни думалось, а осуществить это… Господи! Да как можно об этом?!              Вадим скалится нехорошо как-то, по-хозяйски кладет руку на грудь, царапает рядом с соском.              — А если и так, Дым? Если рехнулся? Ты спал, а я — думал. Знаешь, я тоже... иногда об этом мечтал. Чтоб с тобой. Думал, это просто фантазии будут. Как знаешь, когда мечтаешь, как бы ты с Дженифер Лопес. Или про кого там геи мечтают? Про Бреда Питта? — рука проходит ниже, касается живота, обводит вокруг пупка, стремится дальше, ниже, Дмитрий машинально вздергивает бедра. — А теперь ты признался, и я подумал, что… фантазию можно в реальность же. Несмотря на жену, несмотря на все… Я ж тебя тоже люблю.              Дмитрий закрывает глаза, заткнул бы и уши, но шепот брата проникает в самое нутро, а его рука проходит по кромке трусов, сдавливающих уже болезненно пульсирующий член.              — Я не буду тебя трахать! — выходит очень жалобно.              Вадим заползает рукой в белье, касается пальцами головки, вышибая непроизвольный дикий рык. Хрипит на ухо:              — Можешь не трахать. Просто… Вот так вот…              И все же он еще мальчишка, не может сказать слово «дрочка». Дмитрий звереет, выдергивает руку брата из трусов, поднимается, хватает его за плечи, валит на постель, устраиваясь сверху.              Они оба шумно дышат. От борьбы? Хотя Вадька не сопротивлялся, дал легко себя подмять. Или от возбуждения? Долгий взгляд глаза в глаза, Дмитрий склоняется, касается поцелуем Вадькиных губ, тот приветливо размыкает их, приглашая, лижется, сталкивает языки, прихватывает за нижнюю, играет, как молодой щенок. Интересно, с женой он такой же? Дмитрий запрещает себе об этом думать, ласкает горячее тело торопливо, жадно. Вдруг это все морок, вдруг Вадька передумает.              Вадим не передумывает. Выгибается навстречу, гладит по спине, видно, что он себя сдерживает, чтобы не взять верх. Конечно, ему непривычно, он же доминант, мужик. Дмитрий целует его шею, осторожно, чтобы не дай бог не оставить меток, вряд ли жене Вадика понравится это, что бы там она ни говорила насчет этого.              Урчание снизу показывает, что брату нравится. Он трется уже пахом о пах Дмитрия, по спине идет вниз, сжимает ягодицу сильно. Дмитрий шипит, валится на спину, позволяя теперь брату верховодить. Вадим с радостью перехватывает инициативу, тут он в себе уверен, опытен, и Дмитрий теперь плавится под его ласками.              Руки брата скользят по плечам, ключицами, потом по груди. Он царапает соски, сжимает их, сначала осторожно, словно пробуя, примериваясь, а потом, когда Дмитрий выгибается навстречу и скулит, что можно и пожестче, уже более уверенно и даже злобно немного. Целует везде. Не боясь оставлять следы, конечно, Дмитрию скрывать это не от кого.              — Вадь… — он катает имя брата на языке, пробуя, как оно звучит в этот момент. Вадим урчит что-то уже снизу, выцеловывает очередной узор, но теперь — под ребрами. Рука его на бедре Дмитрия, проходит по внутренней стороне, щекочет. Он ласкает так, как ему привычно, как ласкает жену, это заметно. Но Дмитрий сейчас не ревнует, просто ловит эти моменты счастья, вряд ли они будут еще.              Губы все ниже, по дорожке волосков, вдоль белья. Дмитрий чуть приподнимается, видит макушку брата там, внизу. Член выделяется под тканью, мокрое пятно на светлом. Вадик целует этот след, а потом тянет трусы вниз, Дмитрий покорно приподнимается, помогая себя раздеть. Высвобожденный на волю член подрагивает, жаждет. Дмитрию очень бы хотелось, чтобы брат коснулся его губами, но… Конечно, Вадька этого не делает: лишь торопливо стягивает с себя боксеры, поднимается обратно, устраивается рядом, кладет руку вновь на живот Дмитрия, потом касается члена, неуверенно, робко.              — Не бойся. Мне нравится... Все, что ты делаешь. Очень... — Дмитрий опять — старший брат. Успокаивает тихим шепотом, возвращает ласку, тоже пробегая по животу брата кончиками пальцев. У Вадьки член горячий, со вздутыми венами, волоски на мошонке и в паху колют руку. Не бреется, мужик.              Он толкается в руку Дмитрия, стонет глухо, сжимает свою руку синхронно с братом. Дмитрий ловит его губы поцелуем, мешает их дыхание, хриплое, моментально сбивающееся, едва они начинают обоюдные ласки. Считать это просто дрочкой не хочется, делать это, лежа на боку, неловко, «невкусно», хочется большего: зацеловать Вадьку всего, вылизать его член и не только, заставить его скулить, просить. Надо быть благодарным и за это.              Брат кончает быстро, шумно, вздрагивает всем телом, толкается в руку, прижимается к бедру, прогибается в спине. Потом замирает. Глаза закрыты, облизывает губы. У Дмитрия еще стоит, просит финала, но брат уже убрал руку. Видимо, все, получил разрядку и...              Дрочить самому не хочется, Дмитрий тянет на них одеяло, поджимает ноги, хочется спрятаться. Вадька распахивает глаза, смотрит еще более серьезно, чем до того, потом толкает в плечо, заставляя лечь на спину, откидывает прочь одеяло. И спускается опять вниз.              Перехватывает дыхание, когда он все же касается губами члена, а потом, чуть помедлив, берет его в рот. Самую головку только, но и этого хватает, чтобы просто улететь.              — Сожми, сильнее... — Дмитрию не хочется просить, но он просит. Брат повинуется, кладет руку на ствол, сжимает, осторожно берет в рот еще немного, примеряется. А потом начинает сосать, и облизывать, и продавливать языком, и щекотать. Старательно, как на экзамене. Дмитрий мечется на постели. Это хорошо, очень хорошо, эта неопытность, эта нежность. — Вадька…              Брат урчит что-то, выпускает член изо рта. Дмитрий чуть ли не кричит, смотрит туда, вниз: брат облизывает пальцы, потом скользит ими дальше, упирается во вход в анус. Не давит, не стремится войти, просто ласкает по кругу. А губы опять на члене, и все быстрее движения, увереннее уже, жестче.              — Вадь... — подступает, Дмитрий замирает, охает, пытается отпихнуть брата. Тот не отстраняется, принимает в рот, Дмитрий видит это, как Вадька морщится, но глотает. И еще раз, а потом лижет по всей длине, и обводит языком по кругу головку, и целует в живот. Поднимается наверх, устраивается вновь рядом. Дмитрий никогда не замечал за собой особой чувствительности после секса, но сейчас отчаянно хочется заплакать, он жмурится, чтобы не…              Чувствует поцелуй в плечо. Вадька устраивается у него на груди, Дмитрий его обнимает. Затихают, замирают оба, Дмитрий слышит их сердцебиение не в такт. Лежат молча долго, говорить не хочется. Ни о чем. И больше всего — о них, потому что нет никаких «их» и не может быть, и не будет, Дмитрий в этом уверен. Вадим возится, устраивается удобнее, закидывает ногу поверх бедер Дмитрия, причмокивает.              — Вадь… Что теперь? — вопрос срывается сам, Дмитрий стонет: не надо было... Вадька поднимает на него взгляд, упираясь подбородком ему в грудь.              — Не знаю. Но… мы будем видеться чаще. Это точно. Это мое решение. И ты подчинишься ему. Никаких больше отговорок. Что бы там ни было — я не хочу тебя терять… Ты — мой брат. И я тебя люблю. И ты мне нужен!              Дмитрий закрывает глаза, стискивает Вадьку в объятиях. Брат трется макушкой о подбородок, замирает. Вдалеке опять гремит. Уже не гроза, просто поезд...