when no one's around

Это было так странно. Не то, чтобы это было необъяснимо, невообразимо, невероятно или еще как-то, нет, этому было и объяснение и, может быть, даже оправдание — и он бы смог найти нужные слова, если бы это было необходимо. Он бы смог сделать вид, что ничего не произошло, что его ничего не взволновало и ничего не потревожило его черствое сердце, а потому он по-прежнему непоколебим в своем хладнокровии. Он бы смог отереть влажные губы запястьем, подняться на ноги и, не смотря ему в глаза, молча выйти из комнаты. Он бы смог даже выставить его из дома, сказать что-то вроде «ладно, увидимся» и хлопнуть дверью прежде, чем произойдет что-то еще; черт возьми, он бы смог разыграть столько вариантов развития событий, однако прямо сейчас, когда его легкие болезненно сжимались из-за опалившего их жаркого воздуха, Леви хотел разобраться в том, что же он чувствует и что ему с этим делать. Быстро выдохнув, он вновь приблизился к чужим губам и поцеловал их: сначала легко дотронулся кончиком языка, провел им по нижней губе, а затем приоткрыл рот и пододвинулся ближе в желании перенять инициативу на себя. Аккерман приподнялся на коленях, а затем уселся на крупных бедрах, после чего провел ладонью вдоль плеча под тонкой белой рубашкой — и только тогда он почувствовал, как сильно дрожат его озябшие пальцы. Не потому, что он замерз или был взволнован, а потому что его первоначальная неловкость и скользнувшее сомнение — удивленный взгляд и скомканное подожди вслед за упершимися в грудь руками — сменились тем странным ощущением, к которому Леви прислушивался теперь и гадал, что же оно может из себя представлять. Всепоглощающее, дурманящее, вязкое и настолько крепкое, что Аккерман физически ощущал его; это было похоже на ожидание чего-то наиболее желанного, когда вот-вот умрешь от мыслей о том, чтобы это скорее произошло, но в то же время хочешь оттянуть заветный момент, пожить еще одну секунду волнующим трепетом и не знать, что будет потом; чтобы это наступило чуть позже, а может, и не наступало бы вовсе — и уже плевать на исход, ведь Леви уже без того достаточно настрадался. Вместе с тем он чувствовал себя так, будто только что очнулся после тяжелого пробуждения: ватная голова, туманные мысли и временно вышедшие из строя мозги, думать которыми приходилось на автомате; да, черт, он чувствовал себя именно так, чувствовал, что разум постепенно оставляет его, пока Аккерман продолжает падать, растворяться в этом прозрачном омуте, который обещали ему теплые руки, сомкнутые вокруг его талии. Тогда же он почувствовал себя уязвимым: почувствовал, как исподволь, будто проступая из темноты, обнажаются те стороны его души, о которых он ранее не подозревал, и как ему неожиданно нравится жить этой минутной слабостью, отдаваясь не то воле судьбы, не то тому, чей голос и сдержанный взгляд делали Леви таким послушным. Произнеси мое имя еще раз. — Эрвин… Внешний мир вдруг с грохотом ворвался в его жизнь, и Аккерман заново ощутил себя в собственной комнате, в пространстве знакомых стен и обстановки, что неумолимо меркла в лучах заходящего солнца. Вот он здесь, на бедрах Эрвина; позади широкое окно и распахнутая дверь балкона, через которое, скользнув мимо подрагивающей на ветру занавески, просачивались звуки с улицы. Приглушенный разговор, перестукивание столовых приборов, вновь чей-то голос, затем два других — мужской и женский, — шорох промчавшегося автомобиля, почти неуловимый шелест листьев. Отдаленное завывание сирены. Лай собаки по соседству. Тишина. Чей-то хриплый смех. Вновь разговоры, разговоры, разговоры; постепенно все эти связующие слились в единый шум, напоминающий Леви о том, что мир вокруг него продолжает гудеть вечерней суетой, пока он, застывший в смятении, не может пошевелиться. Не может, либо же не решается, — а может, все сразу — и потому Аккерман продолжал молча глядеть на Смита, ожидая, как он поступит теперь. С той самой секунды, едва Эрвин обхватил Леви за талию и, наклонившись, поцеловал его сначала в лоб, а затем спустился к губам, ответственность за происходящее лежала на его плечах, по которым Аккерман сейчас медленно вел ладонями, то забираясь кончиками пальцев за ворот рубашки, то слабо его оттягивая. В какой-то степени Леви был рад тому, что впервые в жизни ему не нужно принимать решение. — Ты в порядке? Руками Эрвин скользнул по бедрам Леви и поднялся ими выше, забравшись под плотную ткань шорт; его же тон прозвучал настолько заботливо, что Аккерман не знал, на чем ему сосредоточиться: на этой ли бархатистой мягкости его голоса или на ощущении его грубой кожи на своей. Тяжело выдохнув, он ответил: — Да. И мысленно добавил: я всего лишь дезориентирован и не понимаю, что я чувствую к тебе, но в целом да, Эрвин, я в порядке. Всего лишь осознаю, что со мной что-то не так, но я не могу понять, что именно и что вообще можно подразумевать под этим «что-то не так», а так да, все хорошо. Наверное. — Ты выглядишь расстроенным. Правой ладонью Смит накрыл щеку Леви и провел большим пальцем по его губам. Леви слегка наклонил голову и прикрыл глаза, прижавшись к его руке. — Нет, я просто устал. — Он просто устал, — повторил за ним и добавил, — или же что-то недоговариваешь? — Перестань болтать. Как обычно: раздосадовано, нервно, но без грубости или какой-либо бесцеремонности; Эрвина забавляла эта интонация и забавляло то, как Леви хмурил брови, либо же отворачивался, притворяясь, что они незнакомы. Было в этих жестах что-то дерзкое, хлесткое, юношеское что ли и по-особенному прелестное; либо же это Эрвин был настолько влюблен в него, что уже перестал различать правду из-за исказившихся реалий. В любом случае, ему нравилась эта напускная безучастность в серых глазах Аккермана, как нравилось держать Леви за талию и тащить ткань шорт вверх по его бедрам, наблюдая за ним, пребывавшем в легкой растерянности. Даже сейчас Леви пытался сохранить лицо, пусть уже давно предал собственное равнодушие, и выдало это его плохо скрываемое смущение, нашедшее свое отражение в бледном румянце на щеках. Его почти не было видно, но он сильно обжигал ладони; дотронься — и коснешься всего спектра пылающего влечения, невыносимой любви и страждущего нетерпения, подсвеченные какой-то особой таинственностью и граничащие с чем-то сакральным, неизвестным, едва ли доступном в этой реальности. Вероятно, Леви сам не знал, что способен чувствовать нечто подобное, потому не решался шелохнуться; все, чтобы не выдать с потрохами собственные чувства и не разрушить вместе с ними хрупкий момент, когда недосказанность играет решающую роль. — Как скажешь, — усмехнулся Эрвин, — только не делай вид, что тебе не нравится. Аккерман нахмурился и отвернулся; так же, как сделал это двадцатью минутами ранее, когда они вдвоем сидели за небольшим деревянным столиком на балконе в объятиях бескрайнего золотисто-розового неба, раскинувшегося над городом. Леви раздраженно выдохнул, — коронное тц! — стоило Эрвину обратить внимание на причудливую привычку Аккермана держать чашку за ее верх, а не за ручку, и сказать, что это жутко неудобно. Повернувшись к Смиту боком, Леви поправил куртку, наброшенную на его плечи, и сложил руки на груди; Эрвин же подпер щеку ладонью и улыбнулся, рассматривая демонстрацию искусственной, ребяческой злобы. Повернутое в профиль лицо, поджатые губы, сведенные к переносице брови, поблескивающие в лучах заходящего солнца черные волосы; тогда Эрвин поймал себя на мысли о том, что страшно хочет дотронуться до них. До него. До его сухих губ, его тонких пальцев, холодных ладоней, худых лодыжек, бедер, аккуратных плеч под черной одеждой. Страшно хочет этого не только в эти секунды, когда вместо того, чтобы что-то сказать, то и дело рассматривает чашку с остатками чая на дне — ржавые расплывчатые узоры в тон расплывчатым мыслям, — а хочет давно, целую вечность, в которую обратились…сколько уже месяцев их знакомства? Эрвин смутно помнил тот день, равно как и позабыл причину, по которой он оказался в той небольшой кофейне на другом конце города, однако в памяти навсегда отпечатался уставший, холодный взгляд Аккермана, которым он окинул Смита в первый раз. Было в его меланхолии, в этой пленительной отстраненности нечто чарующее, притягивающее, заманчивое в какой-то мере. Что-то такое, что обращало на себя внимание, поселяло неизвестные сомнения, заставляло переживать, волноваться, испытывать трепет — неважно, — но именно это таинственное что-то, потерянное на дне бесстрастных серебристых глаз, послужило причиной последующих визитов Эрвина в это чертово заведение. Он приезжал специально, чтобы увидеть худую фигуру за кассой; эспрессо, бутылка воды, что-нибудь перекусить — и все ради того, чтобы еще раз взглянуть, как неторопливо Леви берет стаканчик, маркер и подносит его кончик к белому картону. Отрепетированные, механические движения, но даже в них сквозило что-то такое, что завораживало, как и завораживал сам Аккерман: был ли это его невысокий рост, его тонкое подростковое лицо или красивые длинные руки; либо же это была черная рубашка, закатанная по локоть, темно-зеленый фартук, небольшой серебряный браслет на левом запястье и перевязанная красная нить, смысл и назначение которой Смит никогда особо не понимал. Было ли что-то еще или этого было достаточно, чтобы лишить Эрвина сна, однако уже тогда он знал: он обязательно добьется того, чтобы однажды завладеть этим хмурым темноволосым совершенством. Хотя просто завладеть им было мало; Эрвин хотел подчинить его себе, хотел быть рядом с ним, узнать о нем больше, проникнуть в его сознание, дотронуться до того неизвестного, чего еще никто не касался, а еще он хотел его складное тело с той собственнической страстью, которую еще никогда не испытывал — и, пожалуй, этого он хотел даже больше, чем узнать его возраст или имя того, кто научил его так много ругаться. Любая мелочь, связанная с Леви, сводила Смита с ума: его одержимость чистотой, покусанные губы, нецензурная брань, дерзкий тон, крепкая любовь к черной одежде, привычка держать чашку не так, как нормальные люди. То, как он закидывал ногу на ногу или как клал согнутую в локте руку на спинку стула; то, как он убирал волосы под плотную белую косынку и завязывал ее на затылке перед тем, как наводить порядок; то, как он задирал голову из-за разницы в росте в двадцать восемь сантиметров и то, как он поднимался на носках, чтобы нагнуть к себе и поцеловать. То, как он смотрел на Эрвина обычно — неизменная сосредоточенность с отголосками нехарактерной для него нежности, — и то, как он приблизился к его губам чуть ранее; то, как он обхватил ногами его талию, едва Смит подхватил его, и то, как он теперь сидел на нем сверху, держась за шею Эрвина и внимательно разглядывая его лицо. Да, все это и многое другое, что Смит уже узнал, что узнавал в эти мгновения и что ему еще предстояло узнать, действительно будоражило разум, наполняя его множеством красноречивых образов. Взяв ладонь Леви в свою, Эрвин поднес ее к губам и провел ими вдоль острых костяшек. Второй рукой он медленно поднимался по спине Аккермана, постепенно задирая его толстовку; ощущение хрупких позвонков под подушечками пальцев, очерки лопаток, основание шеи и горячая кожа…ох, черт. Мысли тут же спутались, перемешались, слились воедино, и потому было тяжело выделить какую-нибудь из них; разве что кроме одной, стойкой, перманентной и такой же навязчивой, как намерения Эрвина вдоволь насладиться этим потрясающим телом. Пожалуйста, Леви, поцелуй меня еще раз. Перестань таранить меня взглядом, изводить своей молчаливостью и делать вид, что тебя ничего не волнует; просто поцелуй меня, потому что мне нужно знать, что ты чувствуешь. — О чем ты думаешь? Аккерман вздрогнул; он выглядел так, будто его застали врасплох. Дотронувшись до макушки Смита, он пропустил его светлые мягкие пряди сквозь пальцы. — О том, что привело ко всему этому, — тихо отозвался Леви, — и в какой момент ты стал мне так близок. Эрвин посмотрел на него, поймав во взгляде напротив тот же вопрос, которым мучился сам: и правда, когда? Тогда ли, когда они увиделись в день N, или когда Аккерман, заметив зачастившего посетителя, однажды молча впихнул ему свой номер, нацарапанный на обратной стороне чека? Тогда ли, когда они впервые заговорили, или когда Эрвин узнал его имя? Тогда ли, когда он впервые ощутил неизвестный прилив сил, стоило Леви невзначай дотронуться плечом до его руки, или тогда, когда…когда это произошло? Какое событие послужило спусковым механизмом и снесло ему голову этой безбашенной, невыносимой, в какой-то мере отчаянной любовью, которую Смит так тщательно прятал за непринужденной улыбкой, невесомыми прикосновениями и заботливым взглядом; взглядом человека, который был готов отдать всего себя, лишь бы ему позволили обнять эти худые плечи в следующий раз? Казалось, что какого-либо внятного ответа не требовалось, либо же его не существовало вовсе, а если он существовал, то явно оставался вне понимания — и как не фокусируйся на нем, как не протягивай руки, он, этот чертов, призрачный ответ на гипотетическое «а когда?» будет неумолимо нестись вперед, отстраняясь все дальше и дальше. Может быть, поэтому люди привыкли утешаться тем, что «так сложились звезды» или «так предначертано судьбой», ведь когда ничего не понятно, остается лишь полагаться на благосклонность неведомых сил, управляющих их собственными жизнями — и почему Эрвин задумался об этом прямо сейчас? Перестань, выбрось этот бред из головы и наслаждайся моментом. Отпустив ладонь Леви, Смит переплел свои пальцы с его, бледными и прохладными, и дернул на себя, приблизив Аккермана к себе. — Ты правда считаешь, что сможешь разобраться в этом? — спросил Эрвин, коснувшись губами губ Леви; он же приоткрыл их и чуть наклонил голову. Свободной рукой Аккерман спустился с белокурой макушки к затылку и шее, несильно сжав пальцы. — Меня это беспокоит. Эрвин поцеловал его: бегло и вскользь, после чего усмехнулся. — О, так тебя все-таки что-то может побеспокоить. — Перестань болтать… — Вот как. Тогда заткни меня — и едва Эрвин подумал об этом — так быстро, что почти не успел осознать промчавшуюся мысль, — как Леви тут же прижался к нему. Горячее дыхание щекотнуло губы, которые Аккерман тут же накрыл своими и, освободив ладонь из ленивой хватки Смита, обхватил его шею. Крепкая, загорелая, с двумя крохотными родинками повыше линии ключиц и незаметным тонким шрамом; Леви хотелось не то схватить ее, не то вцепиться в нее ногтями, не то целовать, нетерпеливо и настойчиво, как целовал его самого, навалившись на Эрвина сверху. В этот раз Аккерману не удалось сгладить углы собственной неотесанности; если в первый раз он отвечал Эрвину неловко, будто пробуя свои потаенные желания, то во второй он уже заметно осмелел, а сейчас так и вовсе мчался с отказанными тормозами. Он будто бы хотел как можно скорее приблизиться к тому, чего так долго опасался и чего так долго избегал; причем неизвестно, в какое мгновение все его мысли развернулись в противоположную сторону, а разморенная сумеречная молчаливость, отпечатавшаяся нежным персиковым оттенком на коже и заинтересованностью в глазах, обратилась в невыносимое влечение. Он будто бы…да, он будто бы вошел во вкус, испытывая на ощупь собственные желания, и хотел теперь распробовать как можно больше, причем делать это так долго, насколько будет способен пережить сегодняшний вечер. Несильно схватив Эрвина за волосы, Леви отрывисто выдохнул, едва Смит забрался пальцами за пояс его шорт и спустился ими ниже, после чего отстранился от него. Влажными губами Эрвин коснулся сначала скулы Леви, а затем спустился к подбородку и шее, пока Аккерман, держась за его широкие плечи и задирая голову, начинал чувствовать что-то вроде глухого раздражения: к себе за свою покорность и к Смиту за то, что он стал ее причиной. Может, именно она послужила основой неожиданных перемен Леви, швырнув ему в лицо те факты, которые он не знал о себе: то, что ему нравится смотреть на Эрвина снизу вверх, когда как с остальными он всегда держал дистанцию, чтобы не сильно задирать голову; то, что ему нравится чувствовать легчайшее напряжение в икрах, когда он вытягивается во весь рост, целуя Эрвина; то, что ему нравится ощущать его покровительство — причем не просто нравится, а сводит с ума, хотя это должно было разозлить его, ведь никому и никогда бы он не позволил возвыситься над собой. Леви было непривычно осознавать, что о нем кто-то может заботиться, и это было так…приятно? В конце концов, это странное двойственное чувство пленило его, как пленила собственная пассивность, несвойственная его стойкой натуре, и пленила эта слабость, которой он дышал, едва Смит обращался к нему. С ним Аккерман становился таким чувствительным — пусть и не показывал этого, — но только сейчас он понял: вся его отрепетированная бесстрастность, безучастность, сосредоточенное в сердце равнодушие целого мира и многое из того, что составляло его сложную душевную организацию, оказалось лишь фикцией, пусть и ловкой, но фикцией, трюком, уловкой, с помощью которой Леви пытался уберечься от чего-то такого, что едва ли сам осознавал. Нет, но поначалу Леви было действительно плевать. Тогда он действовал интуитивно; действовал из любопытства, переходящего в некоторый азарт, как если бы Аккерман внезапно истосковался по чему-то такому, чего давно не испытывал. Более того, в один момент его даже стало настораживать излишнее внимание к себе: проводы до дома, чужой пиджак на плечах (интересно, какой из них стал решающим и заставил Леви думать иначе?), предложение помочь покатить велосипед (как будто Леви бы сам с ним не справился), мимолетные касания, внимательный взгляд больших светло-голубых глаз, в котором он не нуждался. По привычке Леви начинал чувствовать себя обязанным, из-за чего понимал, что не способен дать то же, что дают ему, и он не хотел, избегал, даже в какой-то степени опасался этого, не решаясь сделать шаг навстречу, ведь неизвестно, когда твоя спонтанная неосмотрительность сыграет против тебя и неизвестно, как больно ты упадешь, если тебя вытолкнут из этого рая. Аккерман думал так в первое время, однако затем что-то пошло не так, рвануло в другую сторону, перевернуло все с ног на голову. Вектор сменился слишком резко, вскружив голову, и, мигом оторвав от земли, возвысил его над банальным хладнокровием, приблизил к тому, о чем Леви никогда не задумывался, — и вот, черт возьми, он здесь, он влюблен, он хочет еще, хочет Эрвина, хочет быть с ним, хочет обнаруживать те подробности своей натуры, которые продолжал открывать даже сейчас, и хочет дальше искать очевидный смысл в приглушенной интонации Смита и ловких движениях его рук. Такие слова как «привязанность», «взаимопонимание», «взаимоуважение» и прочие им родственные приобрели другое значение: более прозаичное, простое, но вместе с тем насыщенное. Леви вдруг ощутил потребность сказать об этом Эрвину, поведать ему о том, как он умирает от желания и любви к нему, но прикусил язык. Продолжая метаться от одной эмоции к другой, он почувствовал усталость, и потому решил, что Смиту не нужны никакие слова; да и ему самому, если честно, они тоже не требовались, потому что в эти мгновения любой слог потерял в цене. — Не думай об этом, — прошептал Эрвин, укладывая Леви на спину, — ты слишком много… Нахмурившись, Леви тут же перебил его: — Перестань… — Болтать, да, — договорил Смит, накрыв ладонями колени Аккермана и провел пальцем вдоль шрама поперек правой чашечки, — перестань болтать, Эрвин. Неожиданно Леви улыбнулся и, о Боже, это была самая красивая улыбка, которую Смит когда-либо видел: усталая, но по-своему светлая, теплая, лучистая даже, не оставляющая никаких сомнений в том, что чувственного и человеческого в сдержанном Леви было больше, чем они оба могли представить. Оказалось, что это так просто: расколоть лед этой бездушной, молчаливой и вечно хмурой недотроги, заставив даже смотреть по-другому, более мягко, выжидающе и так, как обычно смотрят, когда желают разделить всю свою невесть откуда свалившуюся любовь с одним-единственным человеком. Бегло дотронувшись до губ Леви тыльной стороной ладони, Эрвин обрадовался тому, что этим человеком оказался он; что свои переживания Аккерман разделял только с ним, в то время как от остальных они неумолимо ускользали, и что о них никто больше не узнает, потому что Леви этого не допустит. Ну и пусть, пусть не допускает, пусть делает что хочет, пусть завтра вновь начнет играть в молчанку или хмурить брови, притворяясь, что нет-нет, тебе показалось, и я ничего к тебе не чувствую, ведь Эрвин будет знать, что это неправда, и пусть больше не пытается обмануть ни его, ни себя. Отныне Леви не убережет ни его предупреждающий взгляд, ни холодный тон его голоса, ни его апатия, ведь этим вечером он открылся Эрвину; открылся здесь, в этой комнате, залитой бордово-золотистой кровью умирающего солнца, где каждый предмет, переливаясь румяными бликами, принимал на себя прелесть уходящего дня. Все внутри сжалось, когда Эрвин наклонился к Леви и, убрав со лба черные пряди, коснулся его губами; машинально Аккерман приподнял голову и, положив ладонь Смиту на затылок, уже было собрался поцеловать его, как Эрвин отстранился и усмехнулся. Раздвинув Леви ноги, он сначала несильно обхватил его лодыжки, а затем лениво поднялся к коленям; мягкая ткань черных гольфов сменилась горячей кожей, а затем прохладной тканью шорт, и когда Смит добрался до них, то тут же схватился, потащив их вниз. В этот момент ему захотелось сказать Аккерману еще что-нибудь, но нет, опять ведь огрызнется своим неизменным «перестань и бла-бла-бла»; этой привычке он не изменял даже тогда, когда лежал с пунцовыми щеками, растрепанными волосами, приоткрытым ртом и бесноватым желанием, которым был скован каждый дюйм его тела. В твоих глазах я вижу огонь, в котором полыхает твое сердце, в твоих глазах я вижу… — Давай быстрее, — хрипло произнес Леви, разглядывая длинные пальцы Эрвина на своих бедрах. Его голос прозвучал глухо, отстраненно, будто бы он и не принадлежал ему вовсе; либо же он правда не принадлежал тому Леви, которого знал Смит раньше: тому, кто еще час назад спорил с ним невесть о чем, а теперь глядел с вызовом и напряжением, разменяв прежнюю неторопливость на обезумевшее, распаленное нетерпение. — Ну надо же. Ах, Боже, как же Леви раздражало это ну надо же: поучительное, вкрадчивое, слегка насмешливое, пусть и по-доброму, но все-таки. Обычно Смит загонял свое ну надо же в улыбку — святая простота и душераздирающая доброта, — но даже это не спасало невинную комбинацию слов от хлесткого взгляда Аккермана, которым он быстро окидывал Смита, прежде чем гневно поджать губы. В этом они были похожи: у каждого своя фраза, чтобы вывести другого из равновесия, и Леви вроде как привык к этому, но прямо сейчас знакомые слова показались ему самым настоящим актом вандализма; вместе с этими ясными глазами, чуть растрепанными белокурыми прядями (все Леви и его чертовы холодные пальцы), массивными плечами, которых хотелось касаться вновь и вновь — все это, мать вашу, было чистейшим издевательством по отношению к тому, кто томился внезапно возникшим желанием. К черту все. К черту любое сомнение, смущение, неловкость, что могли возникнуть до этого, либо же возникнут впредь; к черту собственные переживания и многострадальные мысли (а что было, что будет, чем все обернется и тому подобное), которыми уместно забивать голову в тихие предрассветные часы, а не тогда, когда тебе поглаживают член и наклоняются к твоему лицу, чтобы усмехнуться твоему отрывистому вздоху; к черту слова о любви или ненависти, к черту все слова вообще, к черту этот вечер с его великолепным закатом, к черту эту просторную светлую комнату, постепенно тонущую в полумраке, к черту всех, кто сейчас был вне и продолжал жить собственными заботами; к черту Эрвина с его красивыми чертами и крепкими ладонями, к черту себя самого. Леви проклял целый мир, когда Смит поцеловал его, скользнув прохладным языком меж приоткрытых губ Аккермана и, задрав его толстовку, бегло промчался пальцами по его груди; проклял и даже не пожалел об этом, потому что больше не мог выносить это отвратительное ожидание. Каждая потерянная секунда обращалась в целую вечность, каждое мгновение промедления казалось пыткой, потому что теперь, разгоряченный, одурманенный, и страшно возбужденный, Леви хотел быстрее, быстрее, быстрее, еще быстрее — так, чтобы еще можно было ухватить момент, удержать его в руках и надеяться, что он продлится чуть дольше, чем бесконечно. Сердце бешено колотилось, гоняя по организму не то кровь, не то расплавленный свинец. Отстранившись от Аккермана, Эрвин спустился к его шее и слабо укусил тонкую кожу — раз, второй, — после чего поднялся к острому подбородку. — Ты так ненавидишь прикосновения, — начал он и посмотрел Леви в глаза, на миг расслабив пальцы, — но мне позволяешь…мм, так много. Он прошептал это Аккерману на ухо и прикусил его; жест, который сведет с ума любого, а тем более сведет с ума Леви, который, наклонив голову, сдавленно простонал. Вцепившись в плечо Смита, он быстро провел ногтями по его руке и, поерзав бедрами, схватился за широкое запястье, когда Эрвин неожиданно отстранился от Аккермана и потянул его на себя. Спиной он прислонился к стене — это ему было так жарко или она была такой ледяной? — и усадил Леви на коленях; все-таки он чертовски любил, когда Аккерман сидел на нем, широко раздвинув бедра и смотря сверху вниз, как обычно Эрвин смотрел на него, по инерции слегка поддаваясь вперед. Впрочем, не только это он любил в Леви; он любил его всего, и такая крепкая, искренняя любовь может заворожить, разорвать на части, сделать несчастным, либо счастливым: что угодно. Ради такой любви идут на преступления и совершают великие поступки; она не оставляет никаких шансов на освобождение и кружит голову — и у Эрвина она действительно закружилась сейчас, стоило Леви дотронуться до ширинки его брюк подрагивающими пальцами и дернуть бегунок молнии. Аккерман задрожал. Легко, едва ощутимо, но все-таки его трясло от того, насколько же сильно его сломило это страстное безумие. Может, виной тому были его собственные движения, которые он слабо осознавал, потому и действовал по наитию, будто ведомый собственным влечением; либо же это были движения Эрвина, более уверенные, опытные, ловкие, которыми он изводил Леви так, как если бы поставил своей целью уничтожить его вместе с тонной его бездушия, угрюмости и недоступности. Смит верно заметил, что Леви, обычно не терпящий касаний, прямо сейчас так легко отдавался Эрвину, причем не просто отдавался, потому что должен был или так следовало бы поступить, а потому что хотел этого; хотел смотреть ему в глаза, хотел послушно открывать рот, когда Смит медленно проталкивает в него свои пальцы, и хотел касаться его кожи губами, зубами, языком. Хотел чувствовать, как Эрвин поглаживает ему спину, то и дело цепляясь за нее ногтями, и хотел обхватить его ладонь, отстранить ее на миг, а затем снова погрузить эти длинные пальцы внутрь, слегка покусывая их и жмурясь, когда Эрвин случайно дотрагивался до его нёба. Он хотел все это, хотел каждую мелочь, хотел жадно, решительно и по-собственнически, справедливо считая, что он единственный заслуживает всего того, что Смит давал ему — и его самого тоже. Его огромный рост, грузную фигуру, светлые волосы, всегда аккуратно уложенные; его лицо, массивную шею, выразительные бледно-голубые глаза, кучу его крохотных родинок и белесых шрамов; его заботу, отзывчивость, настойчивость, непоколебимость и все то, что составляло его, что являлось его неотъемлемой частью и из-за чего Леви был готов ему поддаваться. Сейчас ли, через час, завтра или всю жизнь. Убрав руку от лица Аккермана, Эрвин несильно схватил его за горло, мигом вернув в чувство; только тогда Леви почувствовал, что его правая ладонь, которой он до того сбивчиво водил вдоль члена Смита (этого он уже почти не помнил), была влажной, как и пальцы Эрвина на его шее. Ох, даже это не покоробило его, хотя должно было бы ввести в панику, ведь это отвратительно, это ужасно, это грязно, это…нет, все-таки Смит и вправду что-то надломил в нем. — И где же теперь твоя озабоченность чистотой? — усмехнулся Эрвин, кивнув на руку Аккермана. — Помолчи. Леви зажмурился, стоило Смиту пропустить пальцы через его темные пряди и с силой оттянуть их назад, заставляя Аккермана запрокинуть голову и оголить шею. Сухие губы тут же коснулись его кожи, а хватка пальцев ослабла; ими Эрвин скользнул по шелковистым волосам и спустился ниже, по шее, по спине и к пояснице, пока Леви поднимался на коленях и хватался за предплечья Смита, не спуская с него глаз. Он флиртовал с собственным возбуждением так легко, как будто поступал так сотню раз до этого, и отчего-то чувствовал себя свободно, уверенно, хотя никогда бы не подумал, что он способен на нечто подобное — и ведь все это тоже чертов Эрвин! — Ах, Эрвин, — прошептал Леви и вздрогнул, ощутив колкий дискомфорт в пояснице, когда Смит проник в него, — с-слишком резко… — Посмотри на меня. Аккерман закусил губу и приподнял голову, взглянув на Смита. Эрвин схватил его подбородок и задрал голову еще. — Вот так. Он хотел видеть его лицо: страждущий взгляд, приоткрытый рот, скользнувший кончик языка сначала по нижней губе, а затем — по верхней. Хотел видеть его возбуждение, румянцем размазанное по щекам, его покусанные влажные губы, его беснующуюся страсть и невыносимое желание. Хотел видеть, как он подчиняется ему: впервые открыто и не скрывая этого. А вместе с тем хотел видеть то, как он хмурится и закатывает свои чудесные серые глаза, едва Смит начал двигаться. — Я и не думал, что ты такой… — произнес Эрвин, вцепившись Аккерману в бедра, — …чувствительный. — Ах, заткнись. — Ну надо же, он еще и… Леви зажал ему рот ладонью, после чего убрал ее и поцеловал Эрвина: быстро, едва сцепившись губами и тут же сдавленно простонав. Прижавшись к нему всем телом, Аккерман прикрыл глаза и повел бедрами; колени скользнули по простыне, затем снова — на этот раз болезненнее, — и отдаленно Леви подумал о том, что вскоре от них совсем ничего не останется. Ему было страшно неудобно, но эта деталь быстро отошла на второй план; в принципе, все вместе с ней отошло на второй план — и затекшие колени, и стянутое ощущение в напряженных икрах и легкая боль в затылке, — когда Смит вновь обхватил ладонью его подбородок и крепко сжал, резко дернув на себя. Коснувшись губ Эрвина, Леви едва не потерял сознание от грубого соприкосновения с его нежной кожей. Влажные, мягкие и горячие — губы Смита были своеобразным видом искусства, и ощущать их на своих было все равно, что достигнуть тех вершин блаженства, которые невозможно было достичь в земном измерении. Может, именно они и были ответом на терзавшие Леви вопросы, которые без конца роились в голове, но он все не видел необходимости их озвучивать. Может, именно они являлись несносным отражением его прошлых вожделений и новых, более сильных, жадных и тех, которые не давали шанса на возвращение к прежней жизни и прежней личности, казавшейся теперь чужой. Может, они, или же что-то еще стало решающим моментом, изменившим в жизни Аккермана все; и дело не в какой-либо отчаянной решимости, с которой он бросился в его объятия, и не в обезумевшей похоти, с которой он сейчас двигался на бедрах Эрвина, царапая ему шею и лепеча что-то несвязное на ухо, нет, дело было в чем-то другом, и может…Нет, может, Леви и вправду стоит перестать без конца разбираться в себе и просто любить того, кто любит его так, что был готов потонуть в этом бескомпромиссном, ясном, отъявленном чувстве, не умея при этом плавать; любить и не переживать ни о чем.