Последний раз

      Полковник Жилин. Сколько лет он уже пребывал на своем посту? Вроде не так много. В 80-е система советской милиции постепенно разваливалась, расслаивалась. Многих из служащих набирали еще мальчиками. Но Жилин служил честно. Он знал цену деньгам, знал труд, знал, что без этого самого труда он никто. Он стал полковником только благодаря упорной работе. Хотя, что там говорить…       И что стало спустя годы? Кем он стал? За такими как он нужен был глаз да глаз. Он не закрывал дверь в камеру, отпускал сидевших под административным арестом уже через пятнадцать минут (но ведь был по-своему прав: все это были люди невиновные). Совсем голову потерял! Интересно, отчего…       Он был виноват. Ему так говорили. И Жилин хотел крикнуть вдогонку этим умникам: «Это вы! Вы виноваты в том, что вините невинных людей!» Он сам не делал ничего плохо, он не творил произвол на улицах своего города. Что же он такое учудил, что на каждом заседании партийного бюро большинство выговоров прилетает именно в его адрес? «Товарищ Жилин, то», «товарищ Жилин, се», «по причине вашей халатности случилось это», «из-за притупления вашей бдительности произошло другое», «на прошлом партбюро некоторые вновь пытались вас защитить, а потом уверяли, что все это – чистой воды случайность». У Жилина уже голова раскалывалась, ведь невозможно слушать одно и то же столько раз подряд. Каждый раз он искал себе оправдание. И вроде получалось-то это вполне удачно. Но каждый раз это все оборачивалось против него. Этот председатель партийного! Жилин хотел треснуть по его кислой зажравшейся морде. Чтоб тому пусто было. Но вместо этого он стоял и слушал, как с трибуны льются на его голову выговоры один за другим. Слушал, виновато опустив голову, изредка поднимая взгляд на председателя. Думал, как же он снова сможет себя обелить. Краснел, заливаясь краской. Алело лицо, алели уши, шея, даже руки. Жилин нервно перебирал пальцами и часто-часто дышал. Боялся, что вдруг начнет мямлить что-то, будет неубедителен. Но ему надо было отвечать за свои слова и поступки. Даже за то, чего он не говорил и не совершал. Вот подошла та самая очередь… «и что вы скажете в свое оправдание?»       Полковник, проморгавшись, оглядел зал. Лица, знакомые лица. Жилин надеялся, что они вновь встанут на его сторону, но эта его вера угасала с каждым разом все сильнее. Дрожь во всем теле была убедительнее этих доводов. Он начал. Начал немного тихо, заикаясь, спотыкаясь на каждом слове. Голос чуть срывался, но полковник старался держать себя в руках. Говорить здесь оказалось не так-то просто. Здесь сидели не арестанты и не местные алкаши, а уважаемые люди. Милиция, в конце-то концов! Жилин места себе не находил, но пара ободряющих взглядов коллег придала ему уверенности. С горем пополам он закончил. Его трясло, и бил озноб. Он уже ничего не понимал, сам не заметил, как вышел из здания. Ноги подкашивались, это все становилось страшным сном, который повторялся изо дня в день. У выхода Жилина остановил председатель. Пообещал, что следующая выходка будет для него последней. Больше милиция не в силах его терпеть.

***

      Придя домой, Дмитрий скромно присел на диван. Побоялся даже от бессилия рухнуть. Тяжело обхватив голову руками, он думал. Думал, стоит ли ему уходить. После последних собраний в партбюро работа перестала быть любимой. Перестала иметь ценность и вообще хоть что-нибудь для него значить. Боль перекрыла своим скрежетом все мысли. И только засыпая (сидя, не разложив диван), он вспомнил то, что действительно было важным. Катамаранов. Он прогремел громом в голове несчастного полковника.       И тут все пробежало холодом по коже. Последнее заседание. Последние выговоры, прикипевшие к душе грязью. Увольнение. И он больше не выловит на улице это свое чумазое чудо. Не посадит его на пятнадцать минут покоя и тишины. Не отпустит его на волю с чистым сердцем. Не отмажет в случае чего. Этот родной, засевший в подкорке Игорь своими выходками не удивит его в очередной раз. Станет чужим. Полковник не будет больше хранить на сердце следы от пальцев Катамаранова. Эта его копоть по локоть, мазут и уголь…       Вечно чем-то перепачканный, он поднимал настроение Жилину в самые серые дни. Он заглядывал в душу, и Жилин терял дар речи. Жилин не знал, что это за чувство, переполняющее его до краев. Теплее, чем свежие бабушкины пирожки. Жарче самой горячей пустыни. И порой холоднее арктических льдов. Жилин не желал знать, почему он не может спать по ночам спокойно. Почему порой спится так легко. Почему он боится заглянуть в глаза Игорю, но хочет видеть его снова и снова.       Потом он это принял. Как-то на удивление спокойно принял. И постарался сохранить это нежное чувство. Пускай и невзаимное. Оно иногда терзало душу, накрывало с головой волной болезненной ревностью. Но Дима постарался с этим смириться. Он вызволял Катамаранова, когда того постигали трудности. Пытался отмазать его (пускай и не своего), когда это требовалось. Дима старался смириться хотя бы потому, что настоящий жизненный путь должен быть устлан терниями, а не лепестками роз. То самое правило детства, которое он помнил очень хорошо. Он не хотел терять последнее светлое чувство, поселившееся в сердце. Уж лучше любить так, чем безразлично и холодно смотреть на кого-то свысока. Дима старался любить искренне. Пускай, это все было самонадеянно, зато без собственничества. Он чувствовал чужую радость, как свою. Он желал отдать все ради того, чтобы видеть Игоря счастливым. Пускай и не рядом.       А сейчас какое-то партийное бюро рушило все на глазах. Не будет Катамаранова. А без Катамаранова не будет самого Жилина…       И все-таки Дмитрий позволил себе упасть в эту груду пружин. Диван со скрипом, казалось, выругался на хозяина. Но Дима не слышал. Он уже ничего не слышал. Каждый вечер он позволял заполнять себя бездонной пустотой. Черней самой темной ночи и глубже Мариинской впадины, необъятнее космоса и шире русской души. Это чувство заполонило все, оголяя самые отдаленные участки разума. Пустота. Она красивая, наверное, раз ее так открыто впускаешь внутрь без разрешения. Но черт, как было больно это все осознавать. Последние дни работы подходили. Можно было запускать обратный отсчет. И казалось, что для этого понадобятся не слишком большие песочные часы. Все было довольно просто. Секунда, вторая. Вот и нет рядом Игоря.

***

      За день до заседания полковник сидел у себя в милиции. Пока еще это называлось «у себя». Там можно было и остаться переночевать, если нужно. Жилин остался. Надо было разобрать кой-какие бумаги, пересмотреть дела некоторых арестантов. А так… он мог собираться и уходить. Его здесь больше ничто не держит. Злорадные коллеги готовили место для нового полковника милиции. На самом деле давно.       Мерно тикающие часы на стене угнетали, на улице становилось темно. Дверь распахнулась, кто-то еле ввалился. Жилин устало поднял взгляд. Это вели Катамаранова. Его затолкали за решетку и закрыли на замок. Полковник хотел было остановить это все, но очередное «он никуда не денется, я сам закрою» только помешает. Во-первых, уже неубедительно. Во-вторых, на предстоящем заседании Жилин хотел хоть что-то исправить. Может, не уволят? Может, еще поживем? Поработаем, в конце концов? Это не халатность, не легкомыслие. Просто не мог он вот так взять и на пятнадцать суток впаять срок Катамаранову. Ну и Инженеру. Они же ни в чем не виноваты.       Особенно Игорь.       Когда все ушли, они остались вдвоем. Жилин сонно перевернул страницу какого-то дела. Потом, будто вспомнив внезапно, открыл камеру, в которой сидел Катамаранов. Тот как-то странно посмотрел. Мол, ты чего это, полковник? Меня? Выпустить? Странно это все. И почему вдруг полковник делами занимается, бумаги разбирает? И при этом не проклинает бюрократию, захватившую всю страну.       – Ты, голубчик, можешь идти. Я сегодня последний, наверное, день работаю. Больше никто тебя отсюда не выпустит. Считай, свою пятнашечку отсидел.       Игорь с неверием смотрел на полковника. Что значит последний? Это еще почему? Почему такой замечательный советский милиционер вдруг уходит? Сам решил? Не может быть такого!       – Все, хороший мой, увольняют меня, – говорил Жилин. Он пытался держать себя в руках и делать вид, что все в порядке. Что еще не все потеряно. Пытался не смотреть на Игоря. Увлеченно заниматься своими бумагами. Но выходило слабовато. И рука дрожала как назло. Ручка грозилась выпасть из слабых пальцев.       – К-как… увольняют...?       Жилин мысленно побил себя за то, что оставил все вопросы Катамаранова без ответа. В голове уже все смешалось – и чертовы бумаги, и последние дни работы в милиции, и слова, которые он скажет на заседании, и пропахший скипидаром бешеный водитель катка. Полковника клонило в сон, он постепенно засыпал. Уткнувшись носом в очередную папку с делом какого-то бывшего арестанта, он тихо прерывисто дышал. Беспокойно.       Игорь осторожно приоткрыл скрипящую решетку и вышел. Все здесь казалось ему незнакомым. Кроме полковника Жилина. Тот уже мирно спал (только Катамаранов, ведущий ночной образ жизни, чувствовал себя бодрым как никогда). Игорь аккуратно снял с милиционера фуражку и оставил ее на столе. Подумав, что Жилину так спать ужасно неудобно (шея наутро будет болеть), перетащил его на какую-то скамейку, стоящую в углу. Стянул с себя куртку и положил под голову полковнику. Так явно будет удобнее, думал Катамаранов.       Итак, он осмотрелся. На столе творилось непонятно что. Абсолютный порядок, все убрано куда-то. На тумбочке он отыскал телефон Жилина и вернул его на место. Настольную лампу подвинул к правому краю, как всегда было в кабинете Жилина. Тот в последнее время работал как будто в чужом кабинете. В столе нашел подставку с письменными принадлежностями. И зачем ее туда убрали? Надо было вернуть все на место. С особой нежностью Игорь восстанавливал рабочее пространство вокруг себя.       Герань! На полу, завернутая в какой-то пакет, стояла герань. Ей было совсем темно и душно. Где-то под столом Катамаранов нарыл бутылку с водой и полил засыхающее растение, вернул на подоконник. Когда-то полковник еще не сидел до ночи на работе, не занимался делами сутки напролет. Он мог заботливо поливать свою герань, не обращая никакого внимания на чьи-то выговоры.       Игорь задумался. Все-таки, почему полковник всегда так помогал ему, отмазывал? Ну, одноклассник, ну, человек хороший… да, это отличные отговорки. Но Игорь не мог не заметить на себе этот взгляд. Такой тяжелый в последнее время. То не может оторваться, то вовсе старается не смотреть и смущенно отводит глаза.       Жилин. Такой родной и теплый. Его не хотелось отпускать. Не хотелось и смотреть на то, как он мучился. Ему трудно. Остальным было не легче, но почему-то именно он вызывал глубочайшее сочувствие. Раньше он был проще. И проблем на плечах было как-то меньше. Сейчас же на него давили со всех сторон, раздирали на куски. Не новеньких, не каких-нибудь младших лейтенантов. А его.       Странно… он ведь хороший человек. Но надо было убрать его. Или просто проверяли, сможет ли удержаться? Насколько считает нужным здесь оставаться и как долго готов это все терпеть. Готов ли пройти через унижения, прогибаться под начальство, остаться подстилкой под ногами тех, кто стоит выше? А может, сломается, треснет в один момент и будет не в силах продолжить верную службу? Службу простого ненужного пса. Он ведь ловил алкашей по пропитым темным дворам, искал главных козлов своего города. У него уже, наверное, сложилось впечатление, что все люди такие ужасные.       Катамаранов не мог допустить и мысли об этом. Думать становилось все хуже. Зачем вообще что-то анализировать?       Игорь подошел к спящему Дмитрию и погладил его по волосам. В нос ударил запах хозяйственного мыла. Тоже домашнего и родного.       – Ничего… не выбросят тебя в твоем партбюро. Завтра все будет хорошо, – сказал Игорь в пустоту. Даже не зная истины, он был уверен в том, что Жилина здесь оставят еще на долгие годы.