Arbor mala

      Лето надувает огромный мыльный пузырь и внутри него становится нестерпимо душно, а потом пузырь лопается, и Чикаго начинает отряхиваться от липких августовских брызг. Август ехидно щурится на разомлевших, снующих туда-сюда людей и чувствует огромную власть над этим городом в бетонно-стеклянной рамке. Всего по щелчку корявых, мёдом перепачканных пальцев может застыть жизнь, и улицы останутся плавиться под солнцем, стекать, сползать друг на друга, смешиваясь так, что через каких-нибудь десять минут невозможно будет отличить грязный переулок и лоснящуюся широкую авеню. А потом август щёлкнет пальцами второй раз, и люди очнутся от непредвиденной сиесты, снова заспешат по делам, но обязательно заблудятся в только что сплетенной паутине улиц. Будут сетовать на жару, мол, мозги плавятся, и ни одному в голову не придёт, что это улицы расплавились, объединились в невнятное месиво, и теперь в Чикаго черт ногу сломит, хотя нет, он достаточно умён, чтобы этот город десятой дорогой обходить.       Со старой яблони на заднем дворе падают яблоки. Соседка утверждает, что это её яблоня и вцепляется в свои слова мертвой хваткой, даже становится смешно: в дерево у дороги впиталось столько дряни, что нормальному человеку оно и даром не нужно было бы. Но это Саут-Сайд, территория принципиальных придурков.       Микки плевать, что там заливает соседка. Если ему или кому-то из братьев приспичит отравиться этими переспевшими плодами, они просто пойдут и наберут себе десяток. Микки привык брать то, что хочет.       Яблоки оказываются на удивление твёрдыми и кислыми. Их не разморило за два месяца чикагское солнце, не расплавил жар от пролетающих мимо поездов метро, на них не надышали липкие от городского пота витрины. Яблоки блестят зелёными боками, скатываются со стола и Микки раздраженно пинает одно, потому что поднимать и класть обратно уже надоело. То ли стол криво стоит, то ли яблоки... чушь какая, ему, должно быть, солнце в голову напекло, ведь не могут же плоды по плоской поверхности перемещаться. Где-то сбоку фыркает, затягиваясь косяком, Игги, и Микки по привычке тянет к нему руку. В ладонь негнущимися пальцами пихают косяк — «только весь не скури, мне оставь» — но в этом уже нет нужны, потому что брат заваливается набок, прижимаясь к потрепанному ковру, и дом заполняет тишина. Сначала она подходит к двери, заглядывает несмело, ожидая, что вот-вот в неё полетит обломок мебели или посуда, но затем, выждав немного, решается ступить на скрипучие половицы. Она слишком легкая, чтобы заставить их по-настоящему скрипеть, и доски лишь тихонько вздыхают, утомленные от недавнего топота заплетающихся, неугомонных ног братьев Милковичей. Тишина очень редкий гость в этом доме, ей все чуждо и ново, а ещё очень страшно, и бледная тень бродит из угла в угол, шарахаясь собственного отражения в осколках зеркал и гладкой, отполированной до блеска поверхности стволов. Она переступает через валяющиеся на полу бутылки, банки, комки вещей, присаживается на диван всего на пару секунд и вскакивает, как только Микки поворачивается в её сторону, забывая, что он не может её видеть. Микки чувствует, как по плечам пробегает ветерок — испуганная тишина шмыгает в соседнюю комнату, и там от резкого рывка падает со стены плакат. Легкие заполняет сладковатый дым, но в голове пусто, словно бы тишина своими трясущимися пальчиками все оттуда выцарапала. Микки вдыхает ещё и ещё, стремясь эту пустоту заполнить, и словно видит со стороны собственную понурую фигуру, развалившуюся на диване — сидит в центре своего храма, жертвоприношение празднует и себя же в жертву приносит.       Август шатается по Саут-Сайдским улицам, и дух дешёвой травы, приставучий и ядовитый, пропитывает его насквозь, так что август становится немного обдолбанным, немного запинается и совсем чуть-чуть не понимает, куда ему идти (впрочем, не то чтоб он когда-либо это знал). Тишина наблюдает за ним из-за давно настиранных занавесок и, задёргивая их обратно, задевает неловкой, похожей на сухую веточку, рукой что-то на подоконнике. К счастью, оно слишком тяжелое, чтобы падать, а в этой комнате никого нет. Тишина оседает на кровать, становясь ещё более маленькой и тощей, потому что агрессивные надписи на плакатах давят на неё, царапины на стенах и сами, кажется, царапаются, стоит к ним руку поднести, а разрисованный краской из баллончиков шкаф и вовсе готов сожрать, вон как бездна из-за приоткрытой дверцы зияет. В воздухе мерцает напряжение от нарастающего в комнате конфликта, вызванного диссонансом тишины и кричащих вокруг неё, побитых и покорёженных предметов. Но есть в застывшем, мертвом воздухе ещё что-то, и тишина решается снова подойти к окну, чтобы взглянуть на источник золотистого света, который распространяется по комнате, покрывая мрачные плакаты, подранные обои и незастелённую кровать пыльцой.       Банка мёда. Глядя на этот подоконник, логично было бы подумать, что из-за кучи вещей на нем в комнату почти не проникал солнечный свет — обрывки, обломки и что-то относительно целое загораживало окно — но на самом деле виной всему была банка мёда. Она была магнитом, к которому липли солнечные лучи, обвивали её паутиной, застывали, превращаясь в жёлтое желе из алычи. Август, шатаясь от одной негостеприимной двери к другой, обмакнул пальцы в черт знает когда открытую банку мёда на подоконнике, которая возвышалась над хламом и золотисто блестела. Так злополучная банка мёда стала виновницей того, что в дом занесло тишину — Август щёлкнул пальцами, а потому, что они в меду перепачканы были, щелчок получился затяжной, раскатистый и сильный. И свалилась тишина прямо на порог, а сворованное яблоко — на пол.       Трава у Игги хорошая, забористая: ещё немного, и не только яблоки со стола покатятся, думает Микки. И не успевает пьяно улыбнуться своей же мысли, как вдруг оказывается, что он прав.       Весь мир сжимается до размеров одного яблока и падает со стола. ***       «От плохой яблони — плохие плоды». Слова вязнут на языке, совсем напоминают гнилые яблоки — о чем говоришь, то и во рту. Справедливо.       От скрюченной маленькой яблони рождается маленькое злое яблочко. Микки едва становится на ноги, как тут же учится защищать себя, и требуется совсем немного времени, чтобы он догадался, как превращать защиту в нападение. Это, на самом деле, просто: смотришь, как пьяный в доску отец доламывает дом, и делаешь нужные для себя поправки: не отвлекаться на разрушение предметов, потому что это отнимает энергию, бить прицельно, точно, и желательно с холодной головой. Давить в себе яркость, тяжелыми ботинками давить, как не успевшего скрыться после включения света таракана — ярость истощает. Гораздо лучше оттачивать ненависть, превращая её в лезвие ножа, а потом — засадить этот нож под ребро, вогнать до самой рукоятки и смотреть, смотреть как человек оседает на пол, и думать, что ты лучше своего отца, ведь не убил собутыльника табуреткой в баре.       Микки лучше своего отца, потому что он придерживается, пусть и выборочно, кое-каких моральных принципов. Микки лучше своего отца, потому что он принимает и понимает людей, как бы сложно это ни было. Микки лучше своего отца, потому что не позволяет злости взять над собой верх, хоть это и сложно. Ибо злость Микки растёт быстрее его самого, и однажды таки перерастает. ***       Иен смотрит на Микки с уверенностью, что раскусил этого мелкого зверёныша. Ибо он привык бить так, чтоб человек сразу напополам сгибался и в лицо не смотрел, потому что стоит только взгляд поднять, сразу же на глаза наткнёшься и поймёшь, что комок ненависти перед тобой до смешного жалкий — может и правда жалеть его начнёшь, и этим окончательно уничтожишь.       Глаза серые, как стиранные-перестиранные тряпки, и печальные. В угол загнанные — Микки там и сидит полжизни, успокаивая себя мыслью, что зато он лучше отца. Убегает постоянно, но все же лучше. Но когда Микки чувствует тяжёлые руки у себя на спине, он понимает, что сбежать нет смысла. Потому что Иен привык брать, что хочет.       Вечер тяжело валится на город, хрипло дышит куда-то в шею, или это возможно Иен, или они оба, разгоряченные, с огнём в глазах и стальными руками. Вечер отчаянный, он врывается в маленькую комнату и об стены бьется, и падают на голову плакаты, как прошлогодние листья, а мир снова сжимается и со стола катится, неудержимо, неумолимо, и спину жжёт от прикосновений, и глаза почему-то тоже щиплет...       Микки ворует яблоки, а с наступлением темноты и он сам — плохое, злое яблоко — оказывается похищенным цепкими зелёными глазами.