без названия

Из далекого тумана в тихий вечер надвигается шелест листьев: то идет Отец. Его походка медленная, но уверенная, его руки нежно касаются ростков. Мы пропустили весну и лето, оставили только осень. Волнуется за урожай. Пытаюсь поймать взгляд его темных глаз. Не хочет видеть. Пытаюсь поймать его твердую сухую ладонь. Чувствую только вялые листья. Наконец бросаюсь к нему. Не могу стерпеть покой его духа и чувствую горькую пустоту. Говорит, что измучила я его и себя. Не отвечаю, нету сил. И слышно шелест листьев (или крыльев) из сада. Солнце светит, лучи его ледяные. Неосознанно вздрагиваю. Йога хода тихая и осторожная. Взмахом крыльев образует новый поток ветра, мое тело покрывается мурашками. Начинаю понимать: белый — цвет зимы. Лихорадит. Чувствую легкое прикосновение его руки на плече. Наставляет. Так ненавязчиво, осторожно и одновременно язвительно. Опиум для моей обессиленной души. — Для чего мое участие в Синедрионе? — Тише с такими словами. — Рука Дино крепко сжала плечо. Меня уже явно трясло. — Потому что римляни не придут… Отпустил. В его строгости вижу смысл. Но жестокие слова сейчас не имеют влияния. Их воля непоколебима и слепа. Пыльным концом белоснежного крыла касается. Смотрю в глаза — ищу душу. Нахожу только вечные полевые цветы. Ноздри щекочет приторно-сладкий запах. — Дайте половину просфоры. Кивает. А на светлом лице легкая улыбка или оскал? Его крепкая рука на моей шее. Не выдерживаю взгляда, закрываю глаза. Обнимает, утешает, как малое дитя. Благословенное, но все еще людское в его глазах. — Ты на правильном пути. Молчу. — Шепфа видит. Горькая улыбка. — Шепфа знает. Смеюсь. — Шепфа ведет. Не выдерживаю. — Шепфа не наказывает. — Выдыхаю в лицо и кривлюсь в горькой улыбке. Молчим. Рука исчезает, как и приторно-сладкий запах. Чувствую всем телом напряжение. Воздух наэлектризован и готов взорваться. Его движения медленные и нежные, только крылья нервно трепещут. Сил взглянуть в глаза нет. Так и прощаемся, без слов, без боли и сожаления, без надежды и бодрости. Апатично. Лениво поднимаюсь и оглядываюсь. Взмахом крыльев спешу к центру науки. Великие фигуры недобро поглядывают, уста с сияющего камня кривляться в злой улыбке, они знают все. И слышать тихий шепот на забытом языке. Презирают. — Мятежная… Шепот или канонада. Остановить все равно невозможно. Мими хватает своими коготками мою руку и тянет к себе. Шиплю от острой боли и пролитой святой крови. — Ты прощена! — Я проклята! — Отпусти, — Обнимает, в ее голосе чувствуется показное сожалению. — Последний обломок. — Уж не отпущу ли я себя? В ее глазах сколько разных образов, то драгоценные камни, то острое стекло. Которое ранит в любой момент. Это все слишком сокровенное, человеческое, не для ее демонической натуры, не поймет. И я бегу, то от нее, то от себя.

***

Темной ночью, когда нет ни единой души, проклятой или благословенной, бегу, задыхаюсь. Руки мои поддерживают концы рубахи. Свежий, морозный воздух придает бодрости, а глаза горят безумным огнем. Взмахом крыльев помогаю. И все еще слышу шепот или крик. А их искривленные уста в глазах стоят. — Мятежная… Они кричат, шепчут и воют. И вдруг замолкают, что слышу только свое тяжелое дыхание. Вздрагиваю телом и душой. Опускаю рубаху и легким толчком руки открываю массивную дверь. Встречена тихим потрескиванием свечей, останавливаюсь. Махнул рукой лениво, оценивает, а на устах играет хитрая улыбка. Осторожно закрываю за собой дверь. Сажусь напротив, не отрываясь от его морозных глаз. Так мы провели часы или минуты, наблюдая за диким огнем. Однако все в мгновение прерывается. Неторопливо тянется и обжигает горькими словами щеку. На лице выступает унизительный румянец. Замечает. Смеется. — Это суд. — Шепчет демон. — Это казнь! — Кричу. — Это наказание. — Смертный приговор! — Они жаждут крови, — выдыхает, обжигая ухо. — Дай им это. Слишком близко. Острая щетина царапает румяную щеку. Его уста горят, не могу стерпеть. Закрываю глаза и тяжело вдыхаю, чтобы снова почувствовать терпкий, запах пряных трав: — Кем я стану после этого? — Кем хочешь. Нет правил — нет предела. Резко отклоняется, задев мое плечо вороным крылом. Как бы зазывает. И я наклоняюсь ближе. Подает багровое вино и половину просфоры. Удивляюсь, борюсь с желанием, но соблазн слишком сильный. И я в слепом фанатизме тянусь к вину. Концом крыла касаясь его ноги. Стараюсь закрыться, спрятаться от чужих глаз и взглядов. — Зачем вам это? — Шепчу. — Какова ваша выгода? Улыбается. Нехорошо. Тогда постепенно наклоняется. Черным крылом закрывая нас от массивных дверей. И тихо говорит: — Самое дорогое… — Нежно касается моей шеи, — самое сокровенное… Мое тело покрывается мурашками, то ли от холодной, крепкого руки, то ли от нервного возбуждения. Он это замечает и как палач с гильотины грозно произносит: — Твою душу. Смотрит, оценивает морозными глазами. Беру золотой кубок и быстро выпиваю святой кагор. Жадность моя нескончаемая, хотя сознание горит, кричит о страшной измене. — А если у меня ее нет? Кручу в руках кубок, рассматриваю странные символы. На устах горькая усмешка. Что на моих, что на его. — Что же такое ценное предложил Мефистофель? — Смеется, а в глазах уже играет огонь, — все это лишь дешевый символизм. — Всего лишь? — Мы стали верными стражами абсурда. Геральд горько вздыхает. Внимательно смотрит на мое растерянное лицо. Ищет в глазах понимание. Тогда доливает багровый кагор, поддерживая кубок. Рука почти полностью накрыла мою. И я неосознанно начинаю гладить пальцы. На мгновение все замолкает, и я чувствую легкое опьянение. Медленно наклоняюсь, не отрываясь от его глаз. — Когда же вы заберете мою душу. — Шепчу, наклоняя голову в сторону. — Как долго будете мучить? Смеется. Мы все еще держимся за кубок, это наше спасение. Единственное, что еще держит в сознании перед смертью последних добродетелей. И тогда в полном фанатизме накинемся друг на друга. В зверском экстазе уничтожим тела или вместе целый мир. — Вечность. — Обжигает, слишком близко. — Ты сама этого хочешь. — Если вечность эфемерная. — Учитывая, что ты имеешь в виду под словом «эфемерная». Между нами всего несколько сантиметров. Мое сознание отравлено святой кровью, не могу больше сопротивляться. — Caritas, — наконец закрываю глаза. — Все остальное потеряно теперь. — Это ли не Luxuria? — Это все равно дешевый символизм. Смеется, мягко. Его крылья все еще закрывают нас от нежелательных взглядов. И я тянусь. Как к наставнику, отцу, любовнику. Как к последнему проявлению человечности и одновременно чего-то чуждого, неестественного. — Кто-то скажет, что мы любовники. — Когда мы заговорщики. — Мятежные дети Шепфы. Его рука на моей шее. Не то ласкает, не то задушить хочет. А я только с закрытыми глазами ожидаю приговора. И тогда чувствую нежное прикосновение его уст к своим. Его морозное и одновременно как ад горячее дыхание. Слишком близко, интимно, слишком смертельно. И я бегу.

***

В церемониальном наряде бегу к своей гильотины. Мои крылья слабые, однако ноги твердые. Мое сознание горит, а в глазах холодный покой. Что ангелы, что демоны, как те противные птички поют свою песню. Почему же такую радостную? Осторожно ступаю на платформу и понимаю, что это никакое не золото, а простая, дешевая, позолоченная древесина. И к себе проговариваю: — Это не для нас. Толпа шумит, радуется, как тот зверь перед куском мяса. И здесь вижу его, отца, в ушах шелестит сухое листья, а во рту горькая полынь. Его лицо лишено эмоций. Лишь марионетка в руках названных богов. Хочется кричать: «Это фантом! Это не он!». Его взгляд темных глаз останавливается на мне. И я понимаю, что ничего на самом деле не чувствую. Наконец мы с ним упокоились, только осталось отпустить последнюю душу. И вся эта казнь показная, а мы здесь главные актеры. Осталось только сыграть. — Забивание камнями! — Сожжение! — Повешение! Не выдерживаю, шаг вперед, и я центре канонады. Говорю: — Отсечение головы. Сначала тишина, а потом радостные крики толпы и шорох перьев. Закрываю лицо льняным поясом, крыльями обнимаю себя. Стараюсь спастись от пылевой бури. Ни ангелы, ни демоны не замечают. Бледным слоем оседает грязь. И белый уже не белоснежный, а черный — не вороной. Только бесцветный серый. И я в животном экстазе закрываю глаза, и поднимаю медный меч. И вижу улыбку его. Смеюсь.