лес смотрит на тебя.

              - Нет, моя радость, не так, - Сережа ласков и нежен, но настойчив. Миша пока в силу своего прошлого не понимает этого до конца, но подчиняется на одних только инстинктах, слепо и послушно, как перед хозяином. Руки с плеч Сережиных убирает и садится рядом с ним на пятки, смотрит внимательно и хитро. А потом медленно - медленно облизывает губы, не сводя с Муравьева взгляда, мол, посмотри на меня, похвали меня, скажи, что я все делаю п р а в и л ь н о.        Сережа и с самого начала бы не стал его останавливать, не будь Миша тем еще в глубине души, кем он был и останется навсегда, наверное. Самую малость - но зверем, и если с корнем из него это достать Сережа не имеет ни права, ни возможности, то объяснить, направить и донести, как это - быть человеком, может вполне.        И как это - по-человечески любить. Как не бросаться на объект привязанности, показав зубы, как не кусать до крови и не пачкать всего в теплой, вязкой, отдающей хвоей и дичью слюне. Сережа даже теряется в первый момент, когда Миша приходит и садится на него сверху, смотрит колко и внимательно, будто выжидая, пока тот чуть дрожащими пальцами на нем тянет молнию толстовки вниз и задирает футболку.        Это первый раз, когда их близость настолько переходит границы. И Миша, Мишенька, нежный и тёплый комок меха и острых зубов, переходит их следом - склоняется и целует под ребрами, тут же впиваясь в место поцелуя зубами. И где только научился, как понял, как с людьми надо - не с лисами, Сережа не знает и знать не хочет, спасибо интернету, но складывается почти пополам, потому что зубы у Миши - все еще мелкие, острые и лисьи. Чувствует, как пульсирует полумесяц укуса и как Миша кровь с него слизывает широко и влажно, на кровати резко садится и отстраняет от себя его за плечи, придерживая и останавливая, в глаза смотрит и на губы эти невозможные, рук с плеч не убирая.        А потом Миша губы облизывает, собирая крохотные капли крови, и мир Муравьева трещит по швам. Слишком много в этом жесте не звериного, а человеческого “возьми меня - люби меня - я весь твой.” И надо бы встать и след зубов обработать, но Серж не в силах абсолютно пальцев на широких тощих плечах разжать и взгляда отвести. Так и сидит перед ним на кровати в задранной футболке и толстовке, с одного плеча сползшей, и не может оторвать даже взгляда - не то что рук.        А Миша - Миша бы и кусать его не перестал, будь его воля. Ему давно Сереже в глотку вгрызться хочется, показать таким образом все, что чувствует, не убить, но донести, что Серж - его только, ничей больше в этом мире и ни на кого смотреть права не имеет. Казалось бы, на острове и нет никого, кроме них двоих и соседей за больше чем десять километров на Южном маяке, которых он чует отсюда, но даже когда вертолетом провизию доставляют и Сережа улыбается пилотам (так он их, кажется, назвал), Мише перебить всех хочется на месте. Ведь их в этом мире только двое должно быть, и горела бы вся эта жизнь за пределами уютного дома, хвойного леса и станции, работу которой Сережа ему несколько дней объяснял. Сережа в этом мире только его, и Миша готов это доказывать раз за разом. Лишь бы Сережа был только с ним.        Когда послушно учится в бане себя в порядок приводить, одичавший еще тогда совсем, а не языком, как привык за десяток лет в лисьей шкуре. Когда Сережа сказки ему вечером читает, а Миша, почти засыпающий у него на коленях, спрашивает, что такое Тайлаган и коромысло. Когда Миша сам вспоминает, как читать, и просит научить его пользоваться интернетом и кабельным ТВ. Когда разбирается, наконец, как открывать консервные банки ножом, а не зубами, и Сережа радуется этому, как ребенок, и гладит его за ушами.        Когда Сережа гладит его за ушами - Миша готов умереть на месте. Это внутри будит снова что-то лисье, но не хищное, а семейное, стайное, будто мама за ухо острое в норе треплет, спать укладывая и закапывая в ветки лапника. Миша обожает засыпать рядом с Сережей с его рукой в волосах - об эту руку тереться хочется, языком ее облизывать вдоль выступающих синеватых вен и и ранок, покрывающих ладони, щекой об нее тереться и фырчать, к теплому боку прижимаясь. Миша Сережины руки - обожает.        Он обожает, если честно, Сережу всего, и в какой-то момент решается показать это, перейти границы, показать, насколько влюблен и на что готов ради него. Как выясняется - готов он даже подчиниться.        И подчиняется, когда Сережа садится перед ним, останавливая, и властно берет за плечи. Губы только облизывает, дурея от чужого запаха, и улыбается широко, обольщающе и хищно, обнажая мелкие острые зубы. И ждет - ждет - ждет. А Сережа будто с силами собирается, прежде чем перед ним на коленях на кровати привстать, чуть возвышаясь, и поцеловать уже наконец во влажный, теплый, отдающий лесом и железом рот. Сережа целует так, как кусает он сам - искренне, глубоко, почти пошло и мокро, не жалея ни себя, ни Мишу, и оторваться от него не может. Не разрывая поцелуя валит под собой на кровать и за запястья берет, со внутренней стороны белые и солнцем не тронутые, прижимает с двух сторон подушки и продолжает свой акт мести. Кусает за нижнюю губу, но не так, как Миша, а нежнее и мягче, но ощутимо все равно, и Бестужев почти в рот ему шипит, вздрагивает всем телом и вырваться пытается, но Сережа не дает и дернуться, лишь отрываясь от него и в глаза смотря черные и горящие. Страхом, желанием, покорностью дикой, лесной - пусть Сережа его всего заберет, лишь бы еще раз прижал, поцеловал и себе подчинил таким образом, слушать заставляя и подавляя любое сопротивление.        А Сережа ему головой в солнечное сплетение упирается, дыхание перевести пытаясь, и слушает, как в худой грудной клетке бьется сердце. И совсем - совсем понять не может, что Бестужев творит и что с ним делать собирается сам. Знает одно - останавливаться он не готов ни за что в этой жизни. Одну руку Мишину отпускает и медленно задирает на нем свою же, защитного цвета футболку, открывая перед собой загорелый впалый живот с дорожкой светлых волос, исчезающей где-то под ремнем джинсов, и целует чуть ниже ребер сам. Вот так надо - будто говорит он весь, целуя мокро и бережно, чуть втягивая тонкую кожу и оставляя едва заметный красный след. Тут же зализывает его. обводя кончиком языка, и взгляд на мгновение поднимает, чтобы заметить, как Миша, все еще частично к к кровати прижатый, сглатывает тяжело и голову к потолку запрокидывает, хрипло выдыхая. И будто получает этим сигнал продолжать. Целует еще несколько раз рядом, чувствуя, как прерывается чужое дыхание, и сам едва ощутимо дует на живот, заставляя Мишу от щекотки неожиданной вздрогнуть. Оглаживает бока и медленно на нем джинсы расстегивает, боясь каждую секунду испугать, и тянет их с бельем вместе ниже по бедрам, на мгновение замечая темное пятнышко смазки на ткани. И хищно улыбается - не менее хищно, чем сам Бестужев.        Миша практически воет, когда Сережа его целует мгновением позже в низ живота и сползает губами к наполовину уже возбужденному члену. Спину выгибает и сжимает в пальцах свободной руки одеяло, бедрами подается навстречу чужому рту, а Сережа над ним будто издевается - целует мелко чувствительную плоть и только головки касается мягким, шершавым языком, обводя снизу вверх. Миша почти скулить от этой ласки с непривычки готов, но держится, кусает губы, не дает себя сломить и подчинить окончательно, хочет еще Сержу доказать, что они тут на равных правах и он тоже все - все может. Так ему кажется еще пару мгновений до того, как Сережа выдыхает и берет в рот глубже, умело пропуская сразу в горло, сглатывает, доводя почти до истерического беспамятства, и двигает головой медленно и размеренно, чуть втягивая щеки и Бестужева рукой второй за бедро к постели прижимая, чтобы не дернулся. Миша в рот ему хоть как-то пытается толкнуться, но ничего не выходит - Сережа сильнее и человека, и зверя, сидящего в нем. Остается только терпеть и поскуливать на выдохе, когда Сережа губами оттягивает крайнюю плоть и скользит по ней языком.        Сереже скулежа недостаточно явно. В какой-то момент он прерывается и стягивает с Миши джинсы вместе с трусами, отпихивает в сторону куда-то и жадно скользит взглядом снизу вверх по худым, но сильным загорелым ногам. Казалось бы, сколько раз уже видел его раздетым, раскрасневшимся и распаренным в бане, но сейчас смотрит - будто впервые. И насмотреться не может на эти острые колени, выпирающие тазовые косточки и нетронутую загаром белую кожу на внутренних сторонах бедер. Медленно скользит ладонями по икрам и раздвигает чужие ноги чуть шире, устраиваясь между них и оглаживая бедра. Берет снова за руки и целует - но уже мягче и нежнее, Бестужева больше сдерживать не надо, он сдался, капитулировал и признал себя подчиненным, как того Сережа и хотел. И целует в благодарность больше - за то, что Миша такой послушный, ласковый лис, пропахший песком, лесом и соленой водой залива, за то, что отдаться готов без сопротивления, за то, что смотрит на него так преданно и нежно. Сереже иногда самому хочется его сожрать.        Миша так себя и чувствует, когда Сережа встает, отставляя его полураздетым и распятым, как на заклание. И двинуться не смеет, только смотрит Сереже в спину, что-то выискивающему в ящике стола. Долго ждать его Сережа не заставляет - возвращается и роняет на одеяло маленький тюбик. Миша носом дергает - пахнет силиконом и чем-то сладковатым. А Сережа садится между его ног и снова целует в солнечное сплетение через футболку.        - Надо вот так, - и тянется к тюбику. Миша тяжело сглатывает.              

Ведь кто из них здесь хищник - им поспорить еще предстоит.