Проснись, Мо Жань

Тасянь-Цзюнь лениво перебирал шелковистые волосы Ваньнина, удобно расположившегося на его широкой груди. В воздухе царили спокойствие и уют, погода в этот день выдалась на удивление благоприятной. Мо Жань давно не чувствовал себя так легко. Довольно долго они сидели вот так вдвоём, в приятной тишине, пока Вэйюй не почувствовал копошение. Чу Ваньнин, уперевшись о него ладонями, начал медленно подниматься. Он замер, когда их глаза оказались на одном уровне. Лица находились в почти интимной близости, и если бы кто-то один чуть подался вперёд, то тут же коснулся бы другого. Ваньнин внимательно изучал взглядом мужчину перед собой, после чего мягко опустил руку на лицо императора, нежно провёл пальцами по скуле. Несмотря на столь ласковые действия, которые Чу Ваньнин никогда прежде себе не позволял, Мо Жань ощутил только беспокойство. Он внимательно вглядывался в чужие глаза, казавшиеся невероятно пустыми, вернее даже безжизненными. Этот контраст пугал. Во всём происходящем мерещилось что-то неправильное, но Тасянь-Цзюнь никак не мог понять, что именно, хотя даже его внутреннее ощущение себя казалось другим. И тут Чу Ваньнин неожиданно заговорил: — Проснись, Мо Жань. Пора возвращаться. — Что? О чём ты? - Вэйюй смотрел недоумённо, внутренне от чего-то напрягаясь. — О чём? — лицо учителя застывает, за секунды окрашивается в мертвенно-бледный оттенок, глаза его наполняются кровавыми слезами, которые торопливо начинают стекать по щекам. Также кровь обильно начинает течь из носа, рта и ушей. — Неужели ты забыл? Всё, что сделал со мной.. Как довёл до смерти? Вэйюй отходит от первоначального шока, смотрит широко распахнутыми глазами на развернувшуюся перед ним пугающую картину и даже не сразу понимает смысл сказанных слов. Белоснежный ворот чужой одежды уже успел насквозь пропитаться ярким киноварным цветом. Алые дорожки стекали к подбородку и каплями разбивались о дрожащие руки Мо Жаня. Он поднял их, принялся торопливо вытирать лицо Чу Ваньнина, но только размазывал кровь, делая своими действиями ещё хуже. — Ваньнин! — кричит осипшим голосом. — Ваньнин, что с тобой, что это? Что же.. Язык заплетается, мысли в голове путаются, контролировать собственное тело становится всё сложнее, как и разобраться в обуревавших эмоциях. Тучи заволакивают небо неестественно быстро, мигом на землю обрушивается дождь. Прохладная влага обволакивает почти приятно, но вскоре уровень воды начинает подниматься всё выше, и вот уже доходит императору до подбородка, а Ваньнина бушующий поток и вовсе накрывает с головой. Мо Жань захлёбывается и едва может видеть, руками пытается поймать человека, что только что был совсем рядом, но удаётся только слабо зацепить кончиками пальцев промокшую насквозь ткань, в тот же миг ускользающую. А потом мощная стихия накрывает с ног до головы и самого Вэйюя, с болью наполняя лёгкие. Мо Жань открывает глаза и несколько минут тратит на попытки прийти в себя, бессмысленно смотря куда-то перед собой. — Как нелепо. Приснится же, — Тасянь-Цзюнь устало проводит ладонью по лицу и в неверии замирает. — А? Пальцы нащупывают влагу, и с удивлением мужчина понимает, что плачет. И из-за чего? Какого-то глупого сна? Вспомнить, когда он в последний раз проливал слёзы, не удается даже примерно — уж слишком давно это было. Мо Вэйюй поднимается со своего трона с трудом, тело отдает невыносимой тяжестью, которая в последние годы стала его постоянным, всюду сопровождающим, спутником. Кажется, будто он несёт на своих плечах какой-то невидимый непосильный груз. Так утомительно... Он действительно очень и очень устал. Ноги начинают двигаться сами, неся в нужном направлении, ставшем таким ненормально привычным за последние два года. Павильон Алого лотоса. Место, где раньше жил он, этот ненавистный ему человек, лишивший самого дорого, но всё, что теперь от него осталось — только нетленное тело, одиноко лежащее средь лотосов. И почему-то это совершенно не радует. Мо Жань останавливается, не решаясь подойти ближе, только смотрит какое-то время. Вглядывается в умиротворённое лицо только кажущегося спящим человека. Его грудь не вздымается от дыхания, глаза больше никогда не откроются, голос не будет услышан — не упрекнёт, не позовёт по имени. Мо Жань вспоминает, как во сне учитель лежал на нём, как грудью он сквозь одежду чувствовал живое тепло, как кожу щекотало тихое дыхание в момент, когда их разделяли жалкие миллиметры. Ещё он думает о том, что во сне не было места ненависти. И это так.. странно. До дикости неправильно. После что-то словно подталкивает его в спину, Тасянь-Цзюнь дёргается и направляется к мёртвому, движения его такие ломаные, что создаётся впечатление, будто он сам лишь бездушная кукла, кем-то неумело управляемая. Слишком много эмоций плещется внутри, и Мо Жаню начинает казаться, что он задыхается. Со злостью грубо впивается пальцами в ворот ханьфу того, кого доверчиво звал когда-то учителем. Император не знает, куда деться от поглотившей его злости и ненависти, с силой сжимает челюсть до скрипа зубов, зажмуривается и смиренно опускает голову, тяжело и хрипло дыша. Касается лбом груди Ваньнина, выпуская помявшуюся ткань из рук. Беспомощно цепляется одной рукой за кажущееся хрупким плечо, а пальцы другой переплетает с чужими, холодными, никак не реагирующими на прикосновения. — Как же ты жесток, Ваньнин. Почему даже умерев ты всё так же продолжаешь меня мучить?..