слабости

      Казу никто не нужен.       Каз один слишком давно, чтобы нуждаться в опоре. Его единственная опора — трость. Трость никогда не подводит.       «Она тоже»       Каз отмахивается от этой мысли, словно от назойливой мухи, стягивая перчатки с взмокших от жары ладоней и небрежно бросая на стол. Пылинки разлетаются с древесины, поблескивая в узких полосках золотого света, льющегося сквозь хлопковые занавески на окнах. Солнечные лучи раздражающе мельтешили перед глазами, отражаясь от стекол домов на противоположной стороне улицы, и не давали Бреккеру сосредоточиться.       Кабинет Хаскеля был настолько же просторным, насколько пустым. Колкая тоска по скрипучей и пыльной комнатке под крышей отдавала пульсацией в больной ноге. Бреккер, отвернувшись от окна, садится в кресло и вытягивает ногу. Настораживается, услышав необычное трепыхание грубой ткани занавески; ждет, что заскрипят проржавевшие петли, что захрустит рассохшаяся оконная рама.       В ответ — ничего, кроме слабого аромата розмарина. Каз сглатывает. Подкралась. Снова.       Инеж беспечно свешивает ногу с подоконника.       — Я нашла корабль.       Бреккер не оборачивается. Инеж замечает, как напряглись мышцы на его шее.       — Шпект помог с командой, — она выдыхает в ответ на безразличное молчание — поняла, что он уже знает. — На рассвете отплываем.       Бреккер пожимает плечами. Между ними — два с половиной метра, но он мог бы поклясться, что чувствует её дыхание на своей шее.       — Хорошо.       Солнце редко улыбалось душному, сырому, насквозь прогнившему Кеттердаму. Инеж закрывает глаза и блаженно выдыхает, чувствуя, как лучи греют бронзовые веки, как теплый ветерок остужает разгоряченные щеки. Бреккер впивается пальцами в набалдашник трости и заставляет себя отвести взгляд.       Инеж знала, что он смотрит. Смотрел каждый раз.       — Я буду скучать по Кеттердаму, — грустно улыбается, поворачиваясь к нему лицом. — Даже по Бочке.       «Так оставайся»       Кеттердам грязный, как его руки. Каз не мечтает выбраться. Мальчик, который мог бы мечтать, утонул в гнили среди разлагающихся тел давным-давно. Кеттердам сжирает целиком, перемалывает каждую кость и выплёвывает, бросая подыхать в лихорадке у мутной воды канала. Для Кеттердама она — всё ещё слишком чистая, слишком живая. Кеттердам для неё — не место. Кому, как не Бреккеру, знать лучше всего.       Серая полутьма поглощала свет внутри кабинета, дождливая синева затягивала оранжевое небо. Ветер трепал выцветшие занавески и её ореховые волосы. Ему не нужен этот проклятый город без неё.       — Кеттердам не заслуживает, чтобы по нему скучали, — Каз фыркает. Половица скрипит, когда он встает, опираясь на трость. — Бочка тем более.       Девушка бесшумно опускает ступни на пол. Сквозняк за её спиной с треском захлопывает деревянные ставни.       — Ты заслуживаешь, Каз.       Тошнота комом сворачивается за грудиной. Метр. Взмокшая кожа на ладонях скользит по набалдашнику, льняная рубашка мерзко липнет к телу, пульсация болезненным током отдает в каждую кость. Она снова делает это. Снова заставляет чувствовать себя слабым, безвольным мальчишкой. Он впервые поддается.       — Разве? — он хрипло усмехается, кривит губы в горькой ухмылке и задирает подбородок. Знает ответ и качает головой. Грязные Руки не заслуживает и толики её тепла.        Инеж робко тянет карамельные пальцы к вжимающейся в трость ладони и невесомо проводит подушечками по сине-зелёным паутинкам выступивших вен. Мерзкая дрожь ползёт по спине: Бреккер стискивает зубы и борется с желанием одернуть руку, но замирает на месте, едва дыша. Тёплая ладонь ложится на шею, большим пальцем проводя по острой линии подбородка. Каз покорно склоняет голову, смыкая тяжелые веки.       Инеж касается губами бледной щеки чуть выше уголка рта; его легкие шумно втягивают воздух через приоткрытые губы. Девушка отстраняется, на кончиках пальцев отступая назад. Её рука прощально соскальзывает с его, когда он вдруг тянется к ней, хрупко сжав в дрожащей ладони кончики её пальцев. Слова раздирают глотку, душат, застревая изнутри: он с трудом выдавливает хоть одно.       — Оставайся.        Медовые радужки блеснули в полутьме.       — Я вернусь, Каз, — уголки губ поднимаются в улыбке. — Пожалуйста, только не угробь себя к этому моменту.       Порыв ветра распахивает окно, впуская прохладный воздух с ароматом влажной брусчатки. Бреккер отпускает её руку, в последний раз встретившись взглядом. Инеж ускользает от него, скрываясь в голубоватом мареве тумана и выцветшей краски узких домов, оставляя после себя лишь влажный отпечаток губ на его впалой щеке, слабый аромат розмарина и саднящую где-то глубоко-глубоко под рёбрами пустоту.