freedom

      Ветер на Сент-Мари соленый и вседозволенностью пахнет, а еще нещадно треплет ее волосы, посветлевшие на палящем солнце, стоит только Элизабет появиться на деревянном мостике, уходящем от набережной прямо в океан.       На Карибах хорошо. Карибы после душного Лондона, после общества жениха, навязанного отцом, — поистине рай. Здесь нет предрассудков, здесь никто ни к чему ее не принуждает. Здесь не следят пристально за каждым ее шагом — местным жителям и куче туристов, высыпавших из нового круизного лайнера, выросшего на мелководье подобно многоэтажной белоснежной крепости, вообще откровенно плевать, как станет она ходит: бегом или вприпрыжку, или хромая, пританцовывая, обходя каждый камень…       Элизабет с детства мечтала об этом, и круглосуточно находилась в окружении своры нянек. Она порывалась сбежать, но не могла бросить отца, не выныривающего из работы. У него осталась только она, это перевешивало любые поползновения сорваться и сделать глоток желанного свежего воздуха где-то за пределами тесной, пусть и комфортной, клетки.       С появлением Норрингтона все изменилось. Да, он военный, да, честный, порядочный и превосходно воспитан, но от одного взгляда на него Элизабет тошно. Увы, помолвку не разорвать никак — отец, как назло, в этом непривычно старомоден, тверд и настойчив.       Хотя вырваться она пыталась, и последний разговор на повышенных тонах, когда, казалось, что фарфоровые чашки с недопитым чаем, оставленные на столе, треснут от сердитых криков, похоронил ее покорность в темную, глубокую могилу, и бетоном залил, чтобы никак не выбралась оттуда. Она больше не та маленькая девочка, об отце заботящаяся слепо, она выросла, она способна принимать решения самостоятельно и выбирать, кого любить ей и за кого выйти замуж.       О замужестве, кстати, Элизабет и не помышляет. Ей страстно хочется увидеть мир, побывать повсюду, ведь дальше их резиденции она не выбиралась — подлинный тепличный цветок, рискующий навечно застрять в родных стенах.       Двое джинсов, три майки, кеды, фотоаппарат и зарядное на телефон, чтобы время от времени все же писать отцу. С таким содержимым даже не чемодана — у нее его попросту нет, — большого рюкзака, невесть откуда взявшегося в ее гардеробной, она улизнула на рассвете из дома.       Не знала, куда бредет, не знала, что делать станет в первую очередь, а в Хитроу зависла минут на пятнадцать перед табло с рейсами, выбирая, на какой из них билет урвать. В итоге увязалась за кучкой смахивающих на заблудившихся в эпохах хиппи, отправляющихся на фестиваль рома.       О, ром на Сент-Мари льется рекой, как и положено на Карибах. Жгучий, крепкий, не просто пьянящий, сбивающий с ног и нутро обжигающий, он должен казаться Элизабет адским пойлом, питьем, уж точно не предназначенным для настоящей леди. Но в первый же вечер на острове она напивается до икоты, в гамаке, натянутом между двумя пальмами на опустелом пляже, в полночь наблюдает, как смешно пляшут звезды, и наконец-то не чувствует оков на руках и ногах, и на сердце тоже. Она может делать все, что пожелает, и возможность выбора для нее, как подарок заветный, который она воровато схватить сумела в последний миг перед закатом, как луч света, блеснувший на горизонте и позвавший ее за собой.       Джек тоже зовет. Обещает тур по местам, где лучше всего провожать уходящие дни с коктейлем в руках, сидя на носу его яхты. На «Черную Жемчужину» она смахивает с трудом — с таким названием ожидаешь увидеть пиратский корабль, не меньше, вовсе не потрепанное суденышко и по совместительству бар на воде, — но океан ласков к нему: нежно лижет пенными волнами его корму, и не качает совсем, когда штормит. И Элизабет ловит себя на мысли, что, наверное, надежнее места нет ни на суше, ни в море.       С Джеком же все обстоит иначе. Он величает себя капитаном, от него спиртным разит за три мили, а взгляд карих глаз до того лукавый и кишит бесенятами, что Элизабет подумывает вспомнить, как креститься. На всякий случай. А еще он ветреный и сумасбродный. Дразнит ее рассказами о далеких странах, о бескрайнем морском просторе, когда лоскутка земли даже в слиянии небес с океаном не видно, и распевает пиратские песни, бренча по вечерам на укулеле. Причем выбирает те, где не о разбое, лишь о раздолье. И Элизабет страшно себе признаться, что она жадно ловит каждое его слово.       — Соглашайся, цыпа. Ведь ты такая же, как и я, ты — пиратка, — снова мурлычет Джек возле ее уха. Тихо и соблазнительно, как тот демон, что предлагает все блага в обмен на душу.       — Я не… Нет. Ты ошибаешься, — в который раз Элизабет отвечает отказом.       С жарким, как полуденный зной, жадным поцелуем на празднике Эрзули последняя струна, удерживающая ее, рвется. Наутро ее рюкзак приземляется на пол тесной, полупустой каюты, заставленной бутылками и снимками неповторимых рассветов и закатов на краю света.       И приставив ладонь ко лбу, вглядываясь за горизонт, точно как бывалая морячка, Элизабет произносит:       — Что ж, покажи мне мир, капитан Джек.       Она не знает, навечно ли это, всего недели на две или и того меньше. Но внутри нее все звенит предвкушением приключений, о которых она мечтала с детства.       — Легко, цыпа, ведь с этой минуты он принадлежит нам.       Ветер Сент-Мари ударяется в парус с парой заплаток на прорехах, и океанские волны все так же ласково выталкивают из гавани «Жемчужину», отпуская навстречу безграничной свободе.