В пастельных тонах

      — Это пиздец, — драматически сообщает Шан Цинхуа, падая на стул.              Шэнь Юань только приподнимает бровь и продолжает тянуть апельсиновый фрэш через трубочку. Даже взгляд от экрана телефона не отводит. Опять наверняка читает всё, что успел пропустить, на форуме, сидя на лекции.              — Это полный пиздец, — говорит Шан Цинхуа. И стекает вниз, с громким стуком утыкаясь лбом в стол. Шипит от боли, но не поднимается.              Шэнь Юань наконец удостаивает его своим взглядом, но телефон не убирает. Фрэш тоже продолжает пить.              — Что случилось в этот раз? Ты забыл принести домашнее задание? Тебя снова уволили с работы, потому что ты проспал? Собака соседа опять подрала твои джинсы? — почти скучающе говорит он. Нисколько не сочувствует. С Шан Цинхуа постоянно что-то происходит. И каждый раз — «полный пиздец». Шэнь Юань привык.              — Я влюбился, — глухо стонет Шан Цинхуа.              Между ними на мгновение повисает тишина. Даже гомон других студентов за соседними столиками, пришедшими перекусить на большом перерыве, её почти не тревожит.              — Оу, — выдаёт Шэнь Юань. — И правда пиздец, — сарказм в голосе он даже не пытается скрыть.              — Ты не понимаешь, — Шан Цинхуа страдальчески смотрит. — Это мой идеал. Самый настоящий. Понимаешь? Такой высокий, широкоплечий. И волосы длинные. Блестящи-и-ие, — тянет он и снова падает лицом в стол. — Мы столкнулись в коридоре. Не знаю, с какого он курса. Может, он и вовсе спустился с небес, чтобы покорить моё сердце.              Брови Шэнь Юаня выгибаются ещё сильнее. Скептически хмыкнув, он спрашивает:              — И как его зовут?              — Откуда мне знать, я убежал.              — Ты увидел свой, по твоим словам, идеал и убежал? Очень умно, — закатил глаза Шэнь Юань.              — Мне в любом случае ничего не светит. Такие, как он, заслуживают самое лучшее. Ну, знаешь, какую-нибудь красотку с округлыми бёдрами и грудью, чтобы можно было потрогать. Или парня с обложки. Он сам, словно с обложки.              Шан Цинхуа садится нормально и, подставив ладонь под подбородок, мечтательно выдыхает. Шэнь Юань переводит взгляд обратно в телефон и хмурится — на форуме разгорается нешуточный спор. Он его интересует гораздо больше, чем влюблённость Шан Цинхуа, но совесть не позволяет с головой погрузиться в дискуссию.              — Знаешь, я был бы даже рад, если бы у него кто-то был. Тогда бы я точно знал, что он занят, и… — договорить Шан Цинхуа не успевает. Испуганно вздрагивает и шепчет. — Вот он, Юань, вот он. Только что зашёл! Посмотри. Нет, не смотри. Он тогда поймёт, что мы его обсуждали.              Бросив на него полный сомнений взгляд, Шэнь Юань всё равно оборачивается. Что ж, стоит признать, что у Шан Цинхуа действительно есть вкус хотя бы на парней. Шэнь Юань его не слишком разделяет. Ему нравится кто-то чуть более утончённый, но привлекательность незнакомого красавчика не отметить трудно.              Шан Цинхуа снова прилипает к столу, даже руками прикрывает голову, будто это поможет ему спрятаться. Будто его кто-то, кроме Шэнь Юаня, слышал и теперь призывает того парня разобраться с чувствами Шан Цинхуа, показывая, где чьё место. Впрочем, может, кто-то действительно призывает. Потому что парень обводит взглядом кафетерий, останавливается прямо на их столике и уверенно к нему шагает.              — Эй, Цинхуа, он идёт сюда, — шёпотом сообщает Шэнь Юань.              — Что? — Шан Цинхуа мгновенно вскидывается и то ли зеленеет, то ли бледнеет. То ли всё сразу. — Что?! — восклицает он, убеждаясь, что к ним действительно приближается объект его внезапной влюблённости. — О нет, Юань, он меня сейчас размажет, — частит он едва слышно. — Это же я налетел на него, а потом сбежал, даже не извинившись. А он… Привет! — излишне громко и совершенно ненатурально говорит он, когда парень останавливается рядом с ними. — Э… Знаешь, ты прости, я тогда спе…              — Твоё? — парень его прерывает и кладёт на стол ярко-голубой пенал для кистей. Шан Цинхуа судорожно вспоминает, когда успел его выронить. Не вспоминается. Но логика подсказывает, что именно в тот момент, когда от столкновения он упустил сумку и собственное сердце, потому что увидел лицо незнакомца и больше не мог ни о чём другом думать.              — Моё, — растерянно кивает он.              — У тебя выпало тогда. Не теряй больше, — парень отходит сразу же, больше не размениваясь на слова. Шан Цинхуа судорожно облизывает языком губы и взглядом бёдра незнакомца, направившегося обратно к дверям. Его голос до сих пор слышится приятным низким, немного с хрипотцой звуком, вызывая внизу живота сладкое томительное натяжение.              — Я хочу от него детей, — выдыхает Шан Цинхуа, почти не шевеля языком.              Вновь посмотрев на него насмешливо, Шэнь Юань бросает перед тем, как включиться в полемику на форуме:              — Ты не можешь иметь детей. Но можешь позволить ему поиметь тебя. Если, конечно, узнаешь его имя или хотя бы скажешь своё.              Надувшись, Шан Цинхуа молча глотает кофе и кусает со внутренних сторон щёки, оглаживая пальцами пенал. Пенал, до которого дотрагивался он. «Интересно, — думает он, — если я подрочу вот так, прижимая к себе пенал, будет ли это значить, что я совсем извращенец?». Отвечать — даже мысленно — не хочется. Но правда сама проскальзывает в его разум, припечатывая: будет.              Имя незнакомца — Мобэй. Шан Цинхуа выясняет это неожиданно. То есть совсем неожиданно. Ему говорит Шэнь Юань. Бросает небрежно:              — Этот твой красавчик — Мобэй.              — Что? — Шан Цинхуа поднимает голову от скетча, который набрасывал на листе, чтобы прикинуть, подойдёт ли его задумка для экзаменационной работы.              — Мобэй, говорю, его зовут. Тот парень, от которого тебе крышу снесло.              — О, — заторможено кивает Шан Цинхуа. — Стой, как ты узнал?              Шэнь Юань ведёт плечами и неохотно отвечает:              — Мне сказали.              — Кто?              — Какая разница, — не выдержав, Шэнь Юань вспыльчиво восклицает и хмурится. — Тебе важно то, что теперь ты знаешь его имя, или то, что мне кто-то это имя сказал?              Вообще-то, Шан Цинхуа важно и то, и другое, но расспрашивать дальше он не решается. Шэнь Юань из тех, кто не станет ничего говорить, если не хочет. Поэтому Шан Цинхуа просто молча и с любопытством рассматривает его лицо, думая, что от знания имени мало что поменяется, но думать о нём — о Мобэе, он теперь знает имя! — становится ещё приятнее.              Подойти к нему он всё равно никогда не решится, к тому же после той встречи видел всего однажды, а так хотя бы мысленно может звать по имени. А ещё рисовать. Шан Цинхуа словно заклинивает. Он рисует Мобэя постоянно — и одного раза хватило, чтобы запомнить его лицо, поэтому его не отпускает. Водит карандашом по бумаге на лекциях, складирует десятки эскизов в специальную папку и раздумывает над тем, чтобы написать полноценную картину в пастели. Можно было бы её представить как экзаменационную. Мобэй отлично подойдёт под исторический образ, холодный, волевой и немного жестокий воин, возможно, король, ревностно охраняющий свои владения.              Но прослыть идиотом, рисующим для сдачи экзамена случайно встреченного парня, Шан Цинхуа не хочет. К его сожалению, больше в голову ничего не идёт. И он раз за разом продолжает водить карандашом по бумаге, набрасывая контуры лица Мобэя вместо того, чтобы найти другую идею. А ведь сдача итоговых работ совсем близко. Время катастрофически поджимает, и Шан Цинхуа почти в панике.              — Тебе стоит прекратить бегать по коридорам, — Шан Цинхуа успевают поймать за локти и удержать от позорного падения, когда он, выворачивая из-за угла, спотыкается и летит по прямой траектории к полу, чтобы разбить нос.              — О, прошу проще… — договорить не удаётся. Шан Цинхуа в один момент проглатывает все слова, потому что снова смотрит в лицо Мобэя. И так близко, что в горле пересыхает, а сердце начинает биться настолько сильно, что грозит проломить рёбра. Шан Цинхуа даже не обращает внимания, что половина его вещей из сумки, которую он забыл застегнуть, рассыпается по коридору.              — Что? — Мобэй приподнимает бровь и делает шаг назад. Шан Цинхуа хочет в него вцепиться изо всех сил и никогда не отпускать, но его хватает только на то, чтобы закрыть рот, чтобы не казаться слишком глупым.              — Ничего, — медленно качает он головой. И стоит. Просто стоит и ждёт, когда Мобэй уйдёт, а он сам наконец получит возможность дышать и, если повезёт, жить.              Мобэй не уходит. Он нагибается и подбирает то, что выпало из сумки Шан Цинхуа. Отдаёт ему и внезапно хмурится, отдёргивая руку, стоит Шан Цинхуа потянуться.              — Это что, я? — спрашивает он с неприкрытой озабоченностью в голосе.              Смотревший до этого исключительно на его лицо, Шан Цинхуа переводит взгляд вниз и цепенеет. Сердце, которое только что хотело выпрыгнуть наружу, падает в желудок и захлёбывается в истерике там. Мобэй держит те самые рисунки, которые Шан Цинхуа таскает с собой в папке. Рисунки, которые вывалились наружу и теперь отправят его в ад.              Никому не нравится, когда их в тайне рисуют. Особенно такому, как Мобэй.              Шан Цинхуа сглатывает и на секунду зажмуривается, готовясь получить иск в суд прямо сейчас. Потому что ни одного оправдания у него нет. Даже на набросках Мобэй выглядит весьма узнаваемым. Списать на глупое совпадение не выйдет.              — У тебя, — вновь заговаривает Мобэй, — неплохо получается.              — А? — Шан Цинхуа приоткрывает один глаз и, немного подумав, второй тоже.              Мобэй снова нахмуренный и мрачный. От такого вида мурашки по спине бегут. Шан Цинхуа передёргивает плечами и осторожно тянет листы с эскизами обратно.              — Извини, — неловко и нервно улыбается он. — У тебя… запоминающаяся внешность. Я не удержался. Но я прекращу, обещаю.              Теперь Мобэй смотрит на него как-то совсем неясно. Шан Цинхуа чудится в его взгляде недовольство, и он совсем перестаёт понимать, что происходит. Мобэй недоволен тем, что он его рисует, или недоволен тем, что он обещает прекратить?              — Я слышал, что ты занимаешься живописью, — говорит Мобэй.              — А? — снова глупо переспрашивает Шан Цинхуа. — А, да. Пишу пастелью и акварелью. Или вот, — проведя языком по пересохшим губам, он кивает на листы бумаги, за которые они — всё ещё оба — держатся с двух сторон. Шан Цинхуа потянул бы резче, но боится порвать. — Карандашами иногда. Но редко. Только когда времени нет, а что-то набросать хочется.              — Меня?              О, Шан Цинхуа хочется Мобэя. Очень.              И набросать тоже.              Язык приходится прикусить, чтобы не ляпнуть очередную глупость. Он и так показывает себя в максимально невыгодном свете. Мобэй наверняка считает его полным идиотом.              «Постойте-ка!» — Шан Цинхуа едва ли не подпрыгивает на месте. Сердце послушно возвращается из желудка на место и снова колотится, как сумасшедшее. Мобэй знает его! Знает, чем он занимается! И, кажется, не собирается подавать в суд, а разговаривает с ним! Мысли путаются. Шан Цинхуа судорожно пытается сообразить, что ему со всем этим делать, но вместо адекватного и обдуманного выдаёт то, чего сам не ожидал от себя услышать:              — Можно мне написать твой портрет на итоговый экзамен? — с жаром спрашивает он. — Если хочешь, можешь даже не позировать. Я и так знаю, как ты выглядишь, — он заливается краской, осознавая, насколько глупо это, должно быть, звучит, поэтому подправляет себя: — В смысле, у меня хорошая память. Но если вдруг захочешь, то по пятницам я бронирую мастерскую тут, в университете. С шести вечера до восьми. Мне нужно всего пару раз… Но только если ты хочешь… — к концу пламенной речи он совсем начинает путаться и замолкает, только тяжело дыша, мысленно скрестив пальцы.              Наверное, это работает. Или работает что-то ещё. Может, Вселенная наконец решила повернуться к Шан Цинхуа не задницей, а хотя бы боком, потому что Мобэй едва заметно пожимает плечами:              — Я хочу.              Шан Цинхуа кажется, что он ослышался. От восторга на несколько мгновений язык присыхает к нёбу, и между ними повисает тишина. Мобэй явно ждёт от него ответа, а Шан Цинхуа не может поверить своему счастью. Ему нужна почти минута, чтобы прийти в себя и закивать, словно болванчик.              — Тогда встретимся в пятницу! В шесть! — с пугающим энтузиазмом говорит он и проворно выдёргивает свои рисунки из чужих рук. Так же быстро собирает разбросанное обратно в сумку и замирает, оборачивается и спрашивает то, что его интересует в данную секунду больше всего: — Откуда ты знаешь, чем я занимаюсь?              Судя по лицу Мобэя, отвечать он не хочет. Шан Цинхуа почти видится румянец на его щеках. Он моргает, и наваждение спадает — Мобэй всё с такой же белой, почти фарфоровой кожей, возвышается над ним почти на голову и смотрит куда-то сквозь.              — Твой… Шэнь Юань сказал.              — О, — удивлённо охает Шан Цинхуа. Такого ответа он не ожидал. Но больше спросить ничего не успевает — Мобэй делает шаг и проходит мимо него, бросая негромкое:              — Я приду в пятницу. Не опаздывай.              И в его голосе сквозят приказные нотки, будто это он предложил встретиться. Шан Цинхуа изо всех сил вцепляется в лямку сумки и пытается научиться заново дышать.              — Он у тебя спрашивал обо мне, а ты ничего не сказал?! — весь свой темперамент в полной мере он показывает Шэнь Юаню, когда влетает в кафе, с грохотом падает на стул и требовательно смотрит.              Тот по обыкновению не отвлекается ни от трубочки, через которую в этот раз пьёт холодный латте, ни от экрана телефона, что-то печатая. В этот раз Шан Цинхуа не терпит подобного игнорирования, вырывает и стакан с кофе, и телефон из его рук.              Шэнь Юань недовольно поджимает губы, кидает на него кислый взгляд и, хоть аккуратно, но уверенно, отбирает свои вещи назад.              — Иначе не было бы сюрприза, — отвечает он наконец. — Ты же удивился.              — Сюрприза вообще могло не произойти, не столкнись я с ним снова в коридоре! — возмущённо восклицает Шан Цинхуа. — Какого хрена?! Когда он спрашивал?              С ответом Шэнь Юань намеренно тянет, испытывая терпение. Шан Цинхуа барабанит по столу пальцами и не сводит с него глаз, ожидая, пока ему надоест разыгрывать спектакль. Шэнь Юань убирает от лица телефон, медленно отпивает кофе и наконец говорит:              — Около двух или трёх недель назад.              — Что?! — Шан Цинхуа вскакивает на ноги, обращая на себя внимание почти всех присутствующих. Он смущённо улыбается им, машет рукой и садится, разъярённо шипя в сторону Шэнь Юаня: — Почему ты мне не сказал?              — Что бы это изменило? Так говоришь, будто бы сразу побежал к нему знакомиться, — Шэнь Юань, закатив глаза, скучающе смотрит по сторонам. — Ты бы просто фантазировал ещё больше и точно так же надеялся на случайность. Да и всё было вовсе не так, как ты думаешь. Он просто уточнил ты ли это, когда я говорил Бинхэ…              — Бинхэ? — подпрыгивает на стуле Шан Цинхуа. — Тот парень с дизайнерского? Про которого ты говорил, что он похож на восторженного щенка?              Шэнь Юань отводит взгляд и неохотно говорит:              — Допустим.              — Допустим?! — голос Шан Цинхуа снова заглушает всех остальных в кофейне, и ему вновь приходится извиняющиеся улыбнуться. — Почему ты был с ним? Вы вместе? Он знаком с Мобэем?              — Что-то вроде того, — сразу на всё отвечает Шэнь Юань.              — Почему ты мне ничего не рассказал?!              — Потому что знал, что ты будешь реагировать именно так. Прекрати кричать, иначе кто-то вызовет полицию, и нам запретят здесь появляться. А я очень люблю здешний кофе.              Шан Цинхуа сконфуженно сутулится и кусает губы. Даже не говорит, что настоящие друзья друг другу всё рассказывают. Очевидно, что в значение «друзья» Шэнь Юань вкладывает совершенно другое понятие. Вновь отобрав у него кофе, Шан Цинхуа делает глоток и торжественно сообщает:              — Он согласился попозировать. Мы встречаемся в пятницу.              — О, удачи, — хмыкает Шэнь Юань.              — Я слышу в твоём голосе скепсис.              — И правильно делаешь.              — Ты совсем в меня не веришь, — обиженно надувается Шан Цинхуа.              — И правильно делаю, — фыркает Шэнь Юань, забирая свой кофе назад.              Пятница приходит неожиданно быстро, хотя Шан Цинхуа ожидал, что время будет тянуться бесконечно. Но пятничное утро наступает, и он бегает по квартире в одних трусах, пытаясь найти что-то из того скудного выбора одежды, что у него есть, чтобы выглядеть хоть на толику соблазнительно. Миссия заранее обречена на провал, потому что внешним видом Шан Цинхуа никогда не был озабочен, и теперь расплачивается за это, критически оглядывая себя в зеркале, оттопырив ворот объёмной толстовки, которая больше него на пару размеров. Ему тогда понравился ярко-жёлтый цвет, а нужного размера не было, поэтому он взял так. Краска выстиралась и поблекла, но остальное в его гардеробе было или унылое, или слишком унылое.              — Надо потом купить что-нибудь, — говорит сам себе Шан Цинхуа. — До следующей пятницы.              Он задумчиво чешет шею, замечая покраснение на коже, рассматривает его и приходит к выводу, что его умудрился кто-то укусить. Что ж, ни неподходящая одежда, ни зудящий укус настроения ему сегодня не испортят. Он пару часов проведёт с Мобэем наедине! Ещё неделю назад он и мечтать о подобном не смел, а сейчас с нетерпением ждёт вечера, ёрзая на стуле и совсем не вслушиваясь в лекцию.              В мастерскую Шан Цинхуа приходит заранее и с удивлением обнаруживает, что Мобэй его уже ждёт, стоя под дверью.              — А ты не шутил, когда говорил, чтобы я не опаздывал, — немного нервно смеётся Шан Цинхуа, открывая замок ключом. Мобэй ничего не отвечает, только кивает в знак приветствия и заходит вслед за ним.              Мастерская не очень большая — сделана специально для студентов, которые не могут практиковаться дома или где-то ещё. В квартире Шан Цинхуа не очень много света, поэтому он приходит именно сюда, хоть бронировать приходится за несколько дней.              — Что ж, — включив свет и осмотревшись, он снова чешет всё ещё зудящий укус, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Рядом с ним его идеал, ожившая мечта, которую он будет рисовать. О чём ещё можно желать?              Шан Цинхуа мечтает о многом. Например, что потом Мобэй позовёт его выпить кофе или перекусить. Что они пройдутся вдоль реки. А потом…              — Куда мне сесть? — из фантазий Шан Цинхуа вырывают резко и жестоко. Он изумлённо моргает и, встряхнув головой, снова оглядывается. Он уже знает, как ему хочется изобразить Мобэя, на самом деле, в его присутствии нет большой нужды, но Шан Цинхуа не совсем ведь дурак, чтобы отказываться.              Подтащив стул под одну из ламп, Шан Цинхуа, осмелев, осторожно тянет Мобэя за запястье и усаживает в нужном месте. Невольно отметив, что кожа у него на редкость прохладная, Шан Цинхуа снова едва не пускается в мечты, думая, как приятно было бы погладить его руку, потрогать подольше, остудить собственный пыл, но внимательный взгляд пронзительно голубых — Шан Цинхуа даже вздрагивает, когда ему удаётся при ярком свете разглядеть такой необычный цвет — глаз отвлекает.              — Ничего себе, — выдыхает он. Забывшись, он берёт лицо Мобэя в руки, склонившись над ним, и приближается. — Такие чистые, — Шан Цинхуа не скрывает восхищения. — Даже без крапинок. Будто линзы.              — Это не линзы, — просто отвечает Мобэй.              — О, конечно, — Шан Цинхуа смеётся. — Я бы и не подумал, что ты стал бы носить линзы, — очнувшись, он отпускает Мобэя и отстраняется. Помедлив, всё же возвращается к мольберту и достаёт пастель из сумки. Раскладывает, постоянно возвращаясь мыслями к идеальному лицу Мобэя с его светлой, почти белой кожей без единого изъяна, пронзительными глазами и суровому изгибу губ.              — Почему? — вдруг спрашивает Мобэй.              Едва не рассыпав пастель, Шан Цинхуа вздрагивает и поднимает растерянный взгляд:              — Что «почему»?              — Почему ты считаешь, что я не могу носить линзы?              — А, это, — Шан Цинхуа коротко, но искренне смеётся. — Тебе ведь не надо как-то себя украшать. Ты и так красивый. Даже слишком. Будь у тебя другой цвет глаз, ты бы всё равно таким остался, — ему легко удаётся это сказать, потому что он так действительно считает.              Наверное, Мобэй тоже приходит к этому выводу, недолго глядя на него с сомнением, потому что следующий вопрос он задаёт уточняюще:              — Ты считаешь меня красивым?              — Ага, — кивает Шан Цинхуа. — Очень. Можешь повернуть голову немного левее, чтобы свет лучше падал. Я хочу изобразить тебя в средневековом западном стиле. У нас задание сделать работу в историческом стиле, ты отлично будешь в нём смотреться, вот увидишь.              Сначала Шан Цинхуа думал, что ему будет сложно не отвлекаться на Мобэя. Или вовсе делать ему замечания, если он вдруг начнёт слишком много шевелиться. Но Мобэй не двигается практически совсем, даже дышит так, что почти незаметно. И Шан Цинхуа с головой уходит в работу. Очухивается, только когда телефон издаёт сигнал-напоминание, что нужно заканчивать. Он всегда такой ставит, чтобы вовремя уйти. Однажды он заработался так, что университет закрыли, и пришлось ночевать прямо здесь.              Подняв голову, Шан Цинхуа улыбается:              — Хочешь посмотреть? Ещё, конечно, совсем не готово, но…              — Хочу, — прерывает его Мобэй. Поднимается и шагает ближе, а Шан Цинхуа замирает и сглатывает, заворожённый его видом. Тем, как плавно и в то же время стремительно он двигается, как поворачивает голову из стороны в сторону, чтобы размять шею, как становится совсем рядом, буквально в нескольких сантиметрах, едва не касаясь одежды Шан Цинхуа своей.              — В-вот, — заикнувшись, говорит тот, отодвигаясь на безопасное расстояние. У него стойкое впечатление, что ещё чуть-чуть — и на него тогда точно подадут в суд за домогательства. Потому что он точно запрыгнет на Мобэя, прижмётся к нему всем телом и не позволит сделать и шага.              На холсте угадывались контуры и лицо Мобэя. Не хватало прорисованных волос, одежды и фона.              — На самом деле, ещё одного раза будет достаточно. Фон и одежду я дорисую потом, — Шан Цинхуа улыбается и нервно скребёт пальцами шею. Отказываться от встреч не хочется, но Мобэй ведь не дурак — сам поймёт, что для того, чтобы нарисовать пейзаж его присутствие не потребуется.              — Хорошо, — говорит тот. Окидывает взглядом Шан Цинхуа и почему-то хмурится. Тому снова неловко и, переступив с ноги на ногу, он, собирая всё мужество, предлагает:              — Я понимаю, что тебе это не надо, но могу я угостить тебя кофе или ещё чем-нибудь? — звучит почти как надо. Может, немного неуверенно, но Шан Цинхуа не хочет навязываться. В конце концов, он и так слишком напряг Мобэя.              — Думаю, тебе лучше заняться такими вещами со своим парнем, — бросает Мобэй, пригвождая его к полу одним взглядом.              Шан Цинхуа от неожиданности цепенеет и не успевает ничего спросить, потому что Мобэй уходит с почти сверхзвуковой скоростью. Внутри царит непонимание и разочарование. Шан Цинхуа недоумённо смотрит в закрытую дверь и не знает, как ему к этому относиться.              — Мобэй думает, что у меня есть парень, — сообщает он, когда находит Шэнь Юаня в баре через пару часов.              Они сидят тут каждую пятницу, нынешняя — не исключение. Если бы с Мобэем всё удалось, Шан Цинхуа бы просто позвонил и предупредил о планах. Шэнь Юань бы точно понял. Но не приходится ни звонить, ни менять планы. Шан Цинхуа впервые приходит сюда не предвкушая весёлый вечер, полный алкоголя и сомнительных развлечений, а раздавленный неясностью происходящего.              Шэнь Юань на него внимательно и будто оценивающе смотрит. В руках у него — привычный телефон и на этот раз коктейль ненатурально зелёного цвета. Языком он прокатывает трубочку между губ и выдаёт:              — А ты давно в зеркало смотрелся?              — Причём тут это?              — При том, — Шэнь Юань тычет пальцем ему в шею. — У тебя тут красное, будто кто-то засосов понаставил. И толстовка эта. Я тебе давно говорил её выкинуть. Твой Мобэй ведь не знает, что ты одеваешься во что попало и не имеешь никакого вкуса в одежде, а не носишь вещи своего парня, который выше и больше тебя. Никакой другой причины таскать настолько большие шмотки нет.              — Чт…о? — распахивает глаза Шан Цинхуа. — Никто никогда в жизни не подумает, что у меня кто-то есть!              — Кроме парня, который наверняка согласился на твоё предложение не из благородных побуждений помочь неудачнику сдать экзамен, а чтобы провести с ним время, но вместо этого увидел его с пятнами на шее, — Шэнь Юань вздыхает. — Откуда они, кстати?              — Не знаю, — растерянно жмёт плечами Шан Цинхуа. — Укусил кто-то. Что теперь делать?              — Объясниться?              Подняв на него взгляд, полный страданий, Шан Цинхуа надувается. Объяснять — слишком стыдно. Но, кажется, другого варианта нет. Не уговаривать же кого-то на роль парня, чтобы демонстративно на глазах Мобэя его бросить. Да и никто не согласится — у него нет таких друзей.              — Почему ты думаешь, что он согласился, чтобы провести время? — спрашивает он.              Шэнь Юань не удостаивает его ответом. Только фыркает и закатывает глаза, прося проходящую мимо официантку повторить.              В следующий раз Шан Цинхуа видит Мобэя во вторник. Тот стоит у автомата с напитками и явно прикидывает, что выбрать, когда Шан Цинхуа подскакивает к нему, поняв, что или сейчас, или никогда не решится на разговор. Спонтанно и не зная, что точно говорить, он частит:              — Слушай, тогда произошло недоразумение, — он даже цепляется за рукав Мобэя, чтобы тот точно никуда не ушёл, пока он не закончил. Шан Цинхуа, может, и не обладает смертельной хваткой, но свой шанс упустить не может. Если Шэнь Юань действительно прав, и Мобэй хотел провести с ним время, то Шан Цинхуа точно должен поставить всё на свои места, рассказать, объяснить и ждать или недоумённого отказа, или… От мыслей о втором варианте внутри сводило сладким предвкушением.              Шан Цинхуа не хотел надеяться, но надеется.              — Что ты делаешь? — Мобэй смотрит сначала на него, потом на его пальцы, удерживающие за одежду, и снова на него.              — О, прости, — Шан Цинхуа послушно разжимает пальцы. — Боялся, что ты не станешь меня слушать и уйдёшь.              Мобэй молчит, но стоит на месте. Шан Цинхуа физически ощущает, как краска приливает к его щекам. Он нервничает от этого пронзительного взгляда, и вся решительность мгновенно пропадает.              — У меня нет парня, — через силу выдавливает он, опуская голову. Носки его кроссовок немного грязные. Надо было протереть, проносится отвлечённая дурацкая мысль. Легче от неё не становится. Шан Цинхуа сжимает пальцы в кулаки и ещё более тихо продолжает: — И девушки тоже нет. Вообще никого нет. Произошло недоразумение, меня укусил кто-то, и толстовка моя. Она мне просто нравится, а ещё…              Закончить он не успевает. Мобэй его снова прерывает коротким:              — Хорошо.              Звучит холодно, отчуждённо. Шан Цинхуа поднимает на него взгляд и чувствует себя полным придурком. Может, Шэнь Юань решил пошутить над ним в своём стиле. А он повёлся. И вот стоит перед Мобэем, который наверняка не понимает и вряд ли хочет понимать, что происходит.              — Извини, — Шан Цинхуа делает шаг назад, ощущая, как теперь горит его лицо. И даже злополучная шея. — Я подумал… Если честно, не подумал. Наверное, это всё неважно. Извини, — он снова тараторит и откровенно пятится, планируя сбежать, когда Мобэй говорит:              — Увидимся в пятницу.              И уходит. Просто уходит, даже не посмотрев на Шан Цинхуа ещё раз.              «Юань точно пошутил, — думает Шан Цинхуа. — Убью его».              Но не убивает. Вместо этого страдальчески ноет каждый день вплоть до пятницы, пока Шэнь Юань, почти не слушая его, тянет через трубочку свои то коктейли, то фрэши, то кофе. И только в четверг отвлекается от телефона и говорит:              — Помню, у тебя была чёрная рубашка. Надень её завтра. Она ничего.              — Что? Зачем? — убито спрашивает Шан Цинхуа. Произвести впечатление на Мобэя ему уже не представляется возможным.              — Она тебе по размеру, — говорит Шэнь Юань и от дальнейших комментариев воздерживается.              Впрочем, Шан Цинхуа его слушается. Скептически рассматривает себя в зеркале и крутится, выворачивая шею. Он так ходить не привык. Ему больше по душе привычные широкие футболки и толстовки, а выставлять почти обтянутое тканью тощее тело напоказ — это не для него. Было б что показывать. Вот Мобэю… Мысли привычно утекают в другую сторону. Шан Цинхуа вздыхает, представляя, как прекрасно было бы просто потрогать даже просто через ткань одежды торс, наверняка сильный, подкаченный, провести рукой от живота к груди, прижаться щекой и потереться носом.              Но рубашку всё-таки не снимает. Если в чём-то и можно доверять Шэнь Юаню полностью, так это в его безупречном вкусе и чувстве стиля.              Мобэй снова ждёт его у двери, придя раньше. Шан Цинхуа улыбается ему, но тут же отводит взгляд, чувствуя смущение. Он столько наговорил в прошлый раз, а Мобэй так ничего и не сказал. Он и сейчас не говорит. Садится на стул ровно в ту же позу, что и в прошлую пятницу, запомнив, и просто ждёт, когда Шан Цинхуа включит свет, направив его так, как нужно, достанет пастель и установит холст на мольберте.              Сегодня они действительно молчат даже больше предыдущего раза. Шан Цинхуа нервничает и постоянно косится на Мобэя, пытаясь угадать его настроение. Решая, стоит ли ему снова предлагать выпить кофе, или тот отказ в связи с домыслом о парне был бы отказом, даже если бы никаких домыслов и не существовало?              Растушевав пальцами волосы и блики в них, делая их более живыми и мягкими, Шан Цинхуа вытирает руки о салфетку, прорисовывает более чёткие тени и контур лица, снова растушёвывает и думает, что было бы просто волшебно вот так же просто дотронуться до лица настоящего Мобэя. А не этого — в плаще с меховым воротником, небрежно собранными волосами изысканной заколкой, которую ещё надо более детально проработать. Шан Цинхуа даже губу закусывает от собственного желания. Снова кидает взгляд на Мобэя, ловит ещё одну тень на его лице и чётче очерчивает его скулы на холсте. Касается пальцами рта, растушёвывая цвет на нём, делая его немного бледнее, и вновь переходит к волосам.              — В принципе, всё, — говорит он, нарушая тишину, которая почти давит в этот раз. Шан Цинхуа и заканчивает-то раньше, чем телефон сигнализирует о времени.              Окончательно убеждая себя в том, что Шэнь Юань зло пошутил, он вздыхает, осматривает получившийся результат и кивает сам себе. Доделать фон и поработать с одеждой — и готово. Даже немного грустно, что сегодня наверняка последний раз, когда он может увидеть Мобэя так близко.              — Мне нравится, — вдруг слышит Шан Цинхуа над ухом. Очнувшись, он осознаёт, что Мобэй неслышно подошёл ближе и теперь оценивающе рассматривает холст. — Сзади будет снег?              — Да, — Шан Цинхуа неловко скованно улыбается, но внутри становится немного теплее от похвалы. — Мне кажется, тебе подходит. Заснеженные земли, которыми ты владеешь, ну знаешь, — он совсем теряется, потому что вслух звучит хуже, чем в мыслях. — И глаза у тебя такие голубые… На замёрзшее озеро похожи. И… — он дёргается и резко поднимает голову, когда чувствует прикосновение к щеке. — Что? — против воли вырывается у него.              — Ты испачкался, — Мобэй демонстрирует тёмное пятно на подушечке большого пальца.              — О, это, наверное, когда я волосы растушёвывал, — Шан Цинхуа трёт тыльной стороной ладони то место, где коснулся Мобэй, но оно продолжает гореть. Надо же, какой он кретин. Мобэй хочет помочь, а он уже зарделся, словно невинная девица, влюблённая по уши. Впрочем, он и влюблён по уши. — Извини.              — Почему ты постоянно извиняешься? — Мобэй хмурится, а Шан Цинхуа не знает, что ему ответить. Он чувствует себя виноватым за то, что представляет всякое, но не говорить же об этом вслух.              — Просто доставляю неудобства, — бормочет он, не найдя ничего лучше.              — Не доставляешь, — Мобэй говорит с такой простой уверенностью, что это сначала восхищает, а уже потом Шан Цинхуа задумывается над смыслом слов. Но долго думать Мобэй ему не даёт — снова трогает его лицо. Кладёт пальцы на подбородок, и Шан Цинхуа тут же поднимает свою руку, касаясь рядом:              — Тут тоже испачкался?              Мобэй качает головой и ничего не говорит, продолжая удерживать за подбородок и не давая отвернуться. Шан Цинхуа уже открывает рот, чтобы задать ещё один вопрос, но забывает, как дышать, потому что его губы накрывает тёплое дыхание, и он чувствует влажный язык, касающийся его собственного.              Инстинктивно вцепившись в стол позади себя, Шан Цинхуа в первые секунды совершенно не понимает, что происходит. Он боится пошевелиться, только шире открывает рот, поддаваясь неожиданно настойчивому натиску Мобэя. В голове — пустота. Шан Цинхуа поверить не может, что то, о чём он только мечтал и стыдливо представлял по ночам, водя рукой по члену, действительно происходит. И от нахлынувшего осознания он негромко, но протяжно стонет.              Мобэй отстраняется — едва-едва. Смотрит внимательно, но вновь нечитаемо. Шан Цинхуа вновь ощущает, как горит его лицо, за такую откровенную реакцию становится стыдно.              — У тебя красивый голос, — говорит Мобэй, снова склоняясь к нему, притискивая к столу всем телом. Столешница больно упирается в бедро. Шан Цинхуа не обращает внимание. Одна его часть сходит с ума от наслаждения, от руки на пояснице, от губ на шее, от пальцев в волосах, за которые оттягивают голову назад. Шан Цинхуа и тут не упирается, жмурится, когда влажный язык проходится по кадыку и останавливается в ямочке между ключиц, и легко позволяет усадить себя на стол, с которого сыплются пастельные карандаши. Какой-то, кажется, даже хрустит и ломается под его задницей, но Шан Цинхуа и на это не обращает внимание. Он сам скользит руками к лицу Мобэя, обхватывает за щёки и прижимается к его губам, теперь в полной мере проявляя инициативу.              Не то чтобы у него много опыта. Почти нет совсем, если не считать те два не очень удачных раза ещё на первом курсе, но отсутствие опыта он легко перекрывает энтузиазмом. По крайней мере, Мобэй его не отталкивает, а только наседает ещё сильнее. Шан Цинхуа дёргает ремень его штанов и быстро разбирается с ширинкой. Он думает, что даже если это сиюминутная прихоть Мобэя, после которой больше ничего не будет, он всё равно не откажет. Кто вообще откажет, когда мечта в самом настоящем физическом воплощении настойчиво целует и трогает, забираясь под рубашку и буквально вытряхивая из джинсов?              Мобэй окончательно заваливает его на стол спиной, закинув ноги Шан Цинхуа себе на пояс. Он распахивает его рубашку, прижимается губами к груди, цепляет языком соски и скользит ниже, прикусывая кожу на животе и рёбрах. Шан Цинхуа снова стонет, прижимая ладонь ко рту.              — Не закрывай, — тут же реагирует Мобэй, перехватывая его руку за запястье.              — Нас могут услышать, — еле ворочая языком, лепечет Шан Цинхуа.              Брови Мобэя привычно сходятся на переносице.              — Пусть слышат.              От его беспрекословного тона у Шан Цинхуа стоит только крепче. Член истекает смазкой, оставляя влажный след на животе. И Шан Цинхуа буквально выгибает, когда Мобэй касается головки губами, прижимая её к нёбу, и делает первое движение.              — Твою мать, — бормочет он, шаря руками по столу, но только сильнее раскидывая пастель. Карандаши катятся по гладкой поверхности, падают на пол, но Шан Цинхуа не обращает внимание, хотя обычно очень ревностно относится ко всем принадлежностям. Сейчас его поглощают совершенно другие эмоции. Стон один за другим вырываются из его рта, но контролировать их нет ни желания, ни возможности.              И правда, пусть все слышат, как ему сейчас хорошо.              Мобэй заставляет его сесть неожиданно. Буквально ловя секунду до разрядки. Шан Цинхуа ошалело моргает, но не возражает, когда его ставят на пол и, перевернув, теперь заставляют лечь на стол животом. Он чувствует, как тяжёлый член Мобэя трётся между ягодиц, и думает, что может позволить ему трахнуть себя даже так — насухую и без резинок. Пусть больно и с последствиями, но как же хочется ощутить его в себе. Чтобы распирало, натирало, давило. От одних мыслей об этом Шан Цинхуа хныкает и инстинктивно крутит задом.              Позади него Мобэй неопределённо хмыкает, дразняще проводит пальцами по сжатому входу, мажет головкой члена там же, но скользит ниже.              — Сожми, — коротко командует он. Шан Цинхуа слушается мгновенно. Сводит бёдра вместе и стонет от самого ощущения влажного горячего члена, проскользнувшего между ног. Он запрокидывает и поворачивает голову, когда чувствует, как Мобэй вновь наваливается на него. Его губы снова накрывают чужие, а на член ложится рука, крепко его обхватывая и двигаясь на нём в такт толчкам Мобэя.              У Шан Цинхуа голова кругом идёт. Его бросает в жар, потому что кажется, что Мобэй везде. Он чувствует его кожу, его дыхание, даже малейшие движение и касание. От полноты ощущений, накрывающих с головой, Шан Цинхуа кончает, изливаясь в руку Мобэя. А потом выкручивается, проворно меняет их местами и опускается на пол, насаживаясь на член Мобэя губами и жмурясь от удовольствия, когда его пальцы зарываются ему в волосы, удерживая. Мобэй не двигается слишком глубоко, ровно на столько, сколько Шан Цинхуа может принять. И спускает ему в рот, позволяя вылизать член после.              — Смотри-ка, — Шан Цинхуа хихикает, поднимаясь на ноги, — сломали, — он кивает на карандаши вокруг. Большинство и правда разломилось от их развлечений или от падения. Шан Цинхуа не жаль.              Мобэй притягивает его к себе, сцеловывает собственный вкус с его губ и говорит:              — Я куплю тебе новые.              — Что? — ещё ошалевший Шан Цинхуа переспрашивает. До расплавленного мозга даже простые фразы доходят с трудом.              — Карандаши. Я куплю тебе новые. Чтобы ты мог закончить мой портрет.              — А, хорошо, — ещё не до конца осознавая, Шан Цинхуа кивает и пытается застегнуть рубашку. Разумнее сначала надеть бельё с джинсами, но разум ушёл в отставку.              Мобэй его останавливает, придерживая за руки.              — Ты испачкался, — он показывает на белёсое пятно внизу рубашки, ярко выделяющееся на чёрном цвете. — Я дам тебе свою кофту. У меня в машине всё равно есть пиджак.              Снова кивнув, Шан Цинхуа пытается не думать о том, что от кофты Мобэя будет пахнуть им самим. Да и от самого него сейчас пахнет Мобэем. Шан Цинхуа жмурится и счастливо улыбается, усаживаясь голой задницей на стол и бездумно предлагая, даже не рассчитывая услышать ответ:              — Выпьем кофе?              — Я бы предпочёл что-нибудь покрепче, — Мобэй протягивает ему джинсы. — Как ты смотришь на виски или вино?              Шан Цинхуа смотрит только на Мобэя, думая, что предложи тот пройтись по раскалённым углям, он бы согласился.              Шэнь Юань встречает его недовольным, но в кои-то веки со свободными руками — ничего не пьёт и не держит телефон.              — Какого чёрта ты здесь делаешь? Ты видел время? — спрашивает он, когда Шан Цинхуа вваливается к нему в квартиру.              — Это пиздец, — оповещает он. — Мы с ним трахнулись. А потом пили вино. И он обещал купить мне новые карандаши.              — С добрым утром. Хороший сон, — Шэнь Юань зевает и трёт лицо. — Почему ты опять в одежде, в которую можно засунуть ещё двоих? Я же сказал надеть рубашку.              — Я был в рубашке, — Шан Цинхуа берёт Шэнь Юаня за руки и счастливо кружит его по тесному коридору, едва не роняя нехитрую мебель. — Но мы её испачкали. И он дал мне свою кофту. А ещё он пригласил меня завтра на ужин, и…              — Постой, — Шэнь Юань заставляет его остановиться. — Ты серьёзно, что ли?              Шан Цинхуа счастливо кивает и улыбается во весь рот. Шэнь Юань скользит взглядом по его лицу, по шее, на которой виден яркий засос, по кофте, которая точно не могла ему принадлежать, потому что выглядит слишком стильной, и оторопело выдыхает:              — И правда, пиздец, — и в этот раз в его голосе сарказма нет.