Мед с тестостероном

— Только бы не заметил, только бы не заметил… — молю я все высшие силы, глядя на препода, который, грозно возвышаясь над столом, обводит аудиторию взглядом, выискивая жертву. Яну Олеговичу бесполезно было объяснять, что до универа мне ехать сорок минут на маршрутке, что первая пара в восемь утра — мучение, что мое лицо требует хотя бы пятнадцать минут на макияж, и при таком раскладе времени на завтрак не остается от слова совсем. — Черт бы побрал эту философию и философа тоже, — я начинаю засовывать шоколадку между тетрадей, потому что препод уже идет по проходу ко мне, но вот спрятать крышку от термоса, в которую налит чай, мне уже не удается. Все, что я могу сделать, это поставить ее на скамейку рядом с собой и морально приготовиться к взбучке. — Воронцова! — Ян Олегович грозно нависает надо мной, усмехаясь уголком рта, — вам не кажется, что вы ошиблись? Столовая на первом этаже, а это третий, — шутка не очень-то и смешная, но волна смеха дружно прокатывается по аудитории. — Ян Олегович, я просто не успела дома позавтракать, опаздывала сильно, — мямлю я оправдания, даже не надеясь на милость, зная крутой нрав философа. Он был одновременно грозой и покровителем нашего второго курса. Непримиримый к нарушителям дисциплины, но незлопамятный и никогда не отказывающий в помощи. Это был тот самый препод, который никогда не припоминал косяки типа: «а вот на первом курсе ты прогуляла мой семинар, поэтому на балл ниже, свободна», закрывал глаза на внешний вид студентов и орал с мемов в чате группы. Единственное правило на его лекциях — никакой еды в аудитории, и сегодня я нарушила это правило. — Алина, я сто раз уже говорил, что я не допущу превращения моей лекции в обед. Не успели позавтракать — вставайте раньше на полчаса или ждите перемены. Это что, шоколадка? — сдвинув тетрадь, преподаватель замечает упаковку, а мне кажется, что он борется с желанием облизнуться, вперившись в лакомство взглядом. — К сожалению, да, — покорно киваю, — с фундуком. — Дайте мне ее сюда, и продолжим наконец лекцию, — пальцы философа тянутся к моему сокровищу, но вдруг с первого ряда раздается голос Саши: — Ян Олегович, тут это, батарея шипит, — препод отворачивается от меня, а я использую этот шанс, чтобы убрать шоколадку в рюкзак и сделать невинное лицо в духе «какая шоколадка, да вы что?». Батарея и в самом деле шипит уже достаточно громко, этот звук местами переходит в пронзительный свист. В целом, это не новость для нашего корпуса — здесь периодически случаются самые разные ЧП, к которым уже все привыкли, но сейчас всем почему-то становится тревожно, особенно первому ряду, который сидит около этой батареи. Самые нервные уже начали опасливо собирать вещи и отодвигаться от опасного источника звука. Ян Олегович не поддается панике, но, тем не менее, громко хлопает в ладоши, пытаясь привлечь к себе внимание: — Группа, внимание! Сейчас организованно собираемся и тихо выходим, не толпимся и не кричим. Я схожу к декану, предупрежу его, ждите меня на выходе. Все тут же начинают радостно галдеть, мало у кого вообще было желание сидеть на лекции по философии, которая сама по себе не самый интересный предмет, но в тоже время обязательный для нашей кафедры. В момент, когда уже почти все вышли, раздается характерный хлопок, и одновременно с этим мат нашего препода, который собирал журналы — батарея все-таки лопнула и в аудиторию хлынул кипяток. Крик Яна Олеговича был не единственным — из нескольких аудиторий уже выбегали студенты, вереща и толпясь в проходах, стремясь покинуть опасную зону. Преподаватели возмущенно выглядывали из кабинетов, но сообразив, в чем дело, пытались организовать толпу перепуганных парней и девушек, чтобы никто не пострадал. — Воронцова, тебе отдельное приглашение нужно? — я, замешкавшись на выходе, удивительно нелепо спотыкаюсь о свою же ногу, но меня крепко подхватывают за локоть. — Спасибо, Ян Олегович, — краснею я и, проклиная свою неуклюжесть, пытаюсь крепко встать на ноги. Самая настоящая паника поднялась на первом этаже — толпа перепуганных студентов, которые не знают, куда податься, потому что в гардеробе уже настоящее столпотворение, а на улице зима, и эвакуироваться без верхней одежды тоже не хочется; преподаватели, которые требовали сохранять спокойствие и не толпиться, но при этом сами взволнованные, с кипами журналов в руках, пересчитывающие свои группы и напоминающие наседок. — Второй этаж затоплен почти полностью, отопление приказало долго жить, — оптимистично произнес декан, приземистый старичок в костюме. — Это здание когда-нибудь рухнет нам на головы, выходим все, пока этого не случилось, коллеги, организуйте эвакуацию общими силами. Я давно говорил, что корпусу нужен ремонт. — Он вздыхает и указывает на выход. — Зато нам поставят автоматы, если нас тут заживо погребет, — слова юмориста встречаются нестройным смехом, ситуация не самая смешная. — Вот что, — Ян Олегович окидывает взглядом своих подопечных, — сейчас по возможности быстро ищете свои куртки и сваливаете, чтобы я вас не видел тут. Как ситуация прояснится, я напишу в чат, но сегодня лекций точно не будет. Неожиданную свободу я встречаю с радостью и, пока преподаватели не отменили свое решение, поспешно иду к остановке, на ходу распутывая наушники и уже предвкушая идеальный вечер с фильмами и котом на диване. Близится декабрьская сессия, пора бы начинать понемногу готовиться, учить билеты, особенно по философии. У Яна Олеговича еще никто не вышел с экзамена с автоматом, поэтому придется потрудиться. Нельзя сказать, что я была сдвинута на оценках, но все же училась всегда неплохо. Уже сейчас я поняла простую истину — «поработай на свою репутацию, потом она будет работать на тебя». Этот принцип безупречно срабатывал в школе, теперь почти не дает сбоев в университете — стоит показать себя с лучшей стороны в начале, потом до конца можно будет опираться на это впечатление, главное не переборщить и не упасть в глазах преподавателей. На остановке холодно, и я пытаюсь согреться, переминаясь с ноги на ногу и грея дыханием озябшие ладони, потому что в этой суматохе с потопом я потеряла свои перчатки и шапку то ли в гардеробе, то ли уже на выходе из здания. Моей маршрутки все еще нет, несмотря на то, что все остальные номера уже проехали, увозя счастливцев по домам и оставляя меня без компании однокурсников. Когда я уже почти превратилась в кусочек льда и отчаялась попасть домой без простуды, рядом останавливается знакомая машина. — Воронцова? — стекло опускается, и я вижу Яна Олеговича, который выглядит весьма бодро. — Здрасте, — не придумала ничего лучше, чем кивнуть головой. — Забор покрасьте, блин. Виделись сегодня уже, — препод улыбается и открывает дверь, — садись давай. И почему без шапки? Я нерешительно мнусь, пытаясь убедить себя, что это не так уж и неудобно, тем более он сам предложил и прочее, но все же испытываю смущение. — Потеряла в этой суматохе, — тихо говорю я, все еще не решаясь, хотя уютный салон так и манит. — Мне тебя силой в машину усаживать? Между прочим мы не зря в одном доме живем, вообще-то, могу и подвезти. Я тяжело вздыхаю, но соглашаюсь, потому что еще чуть-чуть и я бы точно отморозила свои несчастные уши. Чтобы избежать неловкого молчания во время дороги, Ян Олегович включает музыку, и я тяжело вздыхаю, потому что он до сих пор помнит мои вкусы в музыке. Препод внимательно следит за дорогой, уверенно держа руль одной рукой, а я греюсь в уютном тепле кресла, держа озябшие ладони около шумящей печки. Как бы я не старалась, воспоминания все равно не отпускают. Это было как в сказке — красивый молодой препод и неопытная первокурсница. Романтические свидания, шоколадки в сумке, забота и нежность. Мед и тестостерон в одном человеке. А потом моя мать узнала об этих отношениях. Глупо и странно, но мне, уже совершеннолетней на тот момент было сразу сказано, что мне не позволят встречаться с человеком, который старше меня на целых семь (какой кошмар!) лет. Не слушая моих возражений, не обращая на мои слезы ни малейшего внимания мне выдвинули условие — пока я живу в ее доме и на ее полном обеспечении, я должна слушаться. Это было тяжелое решение. Попытки бунта не были приняты, была выдвинута самая серьезная угроза — мать обещала поднять все свои связи и добиться проблем для Яна. Для человека, которого я любила настолько глубоко и безумно, что смогла отказаться. Ради его же блага. Ради того, чтобы у него не было тех проблем, которые моя матушка была вполне в состоянии создать. Обычно, в кино после таких событий главная героиня переводится в другой университет, преподаватель уезжает в другую страну, не оставив ей на память даже фотографии. А в жизни все вышло наоборот — мы по-прежнему сталкивались у подъезда, виновато отводя взгляд друг от друга, я исправно ходила на лекции по философии и мы оба старательно делали вид, что ничего не было. Только почему я сейчас сижу в его машине и отчаянно пытаюсь не заплакать от жалости к себе? Почему он так сосредоточенно смотрит на дорогу и цепко держит руль, напряженно хмурясь? Почему у меня не хватило сил пойти против своей матери, сдвинутой на невозможности отношений с разницей в возрасте?