Взамен

      У неё глаза зелёные и волосы рыжие. У неё веснушки по лицу и редкая улыбка. У него шрамы в большом количестве и уверенность в том, что завтра будет только хуже. У него снайперская винтовка и цель на мушке.       Выстрелы никогда не звучат оглушительно. Да, громко, но не оглушительно. Вот промахи — да. Они парализуют, оглушают, бьют чуть ли не кувалдой по голове. Он знает, с какой скоростью летит пуля, но вот то, о чём она сейчас думает, смотря на тело, которое пару минут назад наставило на неё дробовик, разгадать не может.       Шепард качает головой. Одобряет? Нет. Гаррус ухмыляется. Опять он её разочаровал. Опять сделал что-то не то и не так. — Обошлось бы без этого, — в голосе у неё почти нет ничего, но Гаррус улавливает что-то, чего сам не понимает. — Он хотел тебя убить. Он заслужил пулю.       Она кивает и уходит, оставляя его одного. Совсем одного. Только что было что-то в серых оттенках, а он всё ещё различает только чёрное и белое. Гаррус убирает винтовку и тоже уходит. В противоположную сторону. Хоть он и попал в цель, но это был однозначный промах.

***

— У тебя шрамы, Шепард. Много.       Он тихонечко ведёт по её плечу, а она чуть заметно им поводит, когда он доходит до огромной полосы, которая — он мог в этом поклясться — появилась совсем недавно. На спине красуется ещё парочка, но уже поменьше. — Я солдат, так что это в порядке вещей, — говорит и поворачивает голову к нему.       Шепард смотрит изучающе, чуть с прищуром. Ему нравятся её глаза, её ресницы. Она сама. — Ты когда-нибудь перестанешь им быть?       Не то, чтобы он надеялся на мирную жизнь с кучкой детишек, но всё же спросить хотел давно. — Буду им ровно до того момента, пока последний Жнец не сгинет в небытие, — по губам скользит мимолётная улыбка.       Гаррус сам себе клянётся, что доживёт до этого момент во что бы то ни стало.

***

— Что думаешь насчёт вечеринки, Гаррус? — вопрос не то что бы застаёт его врасплох, но… Нет, этот вопрос застаёт его врасплох. — Думаю, что нам надо развеяться после всей этой истории с клоном, Шепард, — говорит он и добавляет: — Хотя у этой ситуации был один плюс. — Какой же, если не секрет? — у неё на губах играет улыбка, хитрая такая, красивая.       Он чуть сильнее прижимает её к себе и довольно поводит мандибулами. Гаррус мог бы лежать так целую вечность, наслаждаться звёздами над головой и её теплом под боком. — Сразу две тебя. Это было, если честно, в новинку. — И какая же я лучше? — Та, которая не хотела убить всю свою команду и захватить Нормандию. Ещё она сейчас лежит под боком у одного турианца.       Смеётся Шепард тоже удивительно красиво. По-человечески звонко. Ему этот звук тоже в новинку, потому как коммандер смеётся редко: по званию не положено, но эти мгновения если не самые дорогие, то точно одни из.

***

      Она ожидаемо не умеет танцевать и выставляет руки вперёд в до боли знакомом защитном жесте. Обычно Шепард так отталкивает врагов. — Я брал уроки танцев, Шепард. Ради предков, давай, — голос до человеческого шёпота. — Ради предков — нет, — чеканит своим железным голосом, который звучит во всех магазинчиках Цитадели надоедливой рекламой, приближает своё веснушчатое лицо близко-близко и уже совсем по-другому добавляет: — Ради тебя — да.       Гаррус как-то слышал, что веснушки — это поцелуи солнца. Глупость же, да? Никакому солнцу не позволено целовать его Шепард. — Ты умеешь? — скорее для галочки, чем настоящий вопрос. — Я думала, что о моих способностях ты наслышан, — говорит, и ухмылка половиной расплывается по лицу. — Тогда доверься мне. — Я и так.       Через платье едва уловимо чувствуется кожа. Мягкая, горячая. Гаррус старательно отгоняет непрошеные мысли и пытается удержать те, что подсказывают, какое движение следующее. Глаза в глаза с Шепард танцевать сложнее, чем также с инструкторшей. Намного сложнее. У Шепард неприлично зелёные глаза. Такие по закону, наверное, иметь нельзя, потому что они как-то не так влияют на физиологию турианцев. Поправочка: одного конкретного.       Аплодисменты навязчиво напоминают, что здесь есть ещё народ. Гаррус доволен. — Ты опять мурлычешь? — дышит чуть-чуть тяжело. — Турианцы не мурлычут. — Мурлычут, — настойчиво. Шепард любит быть настойчивой. Во всём и всегда. — Иногда.       Гаррус любит ей проигрывать в этих бесполезных перепалках.

***

      «Ты меня знаешь, Гаррус. Я не умру». В глазах у Шепард боль вперемешку с уверенностью. Набор самоубийцы. Гаррус позволяет ей войти в — как говорят люди — чёртов светящийся столп света. И не прощает себя за это. Ни тогда, когда Шепард исчезает в нём, быстро обернувшись назад, ни сейчас, когда она лежит под обломками Цитадели.       Гаррусу хочется верить. Остервенело разгребать миллионы обломков, некоторые из которых весят под десять тонн. Найти её. Искать её. Гаррус смотрит в иллюминатор. Гаррус видит блаженный космос и сотни огней. Тысячи — нет, миллионы — радуются победе по всей галактике. За спиной кто-то открывает шампанское прямо в медблоке.       Гаррусу хочется кричать. Не от радости.       Тело находят через пять дней. Тали советует не смотреть. Слушаться противно до глубины души, но Гаррус не настолько идиот, чтобы считать себя способным выдержать это зрелище. — Опиши мне, — просит он просевшим голосом, когда Тали уже вот-вот выйдет из каюты. — Тело? — останавливается и как-то недоверчиво наклоняет голову набок, разворачиваясь. — Тело. — Сложно назвать это телом, Гаррус. Люди быстро разлагаются.       Тали звучит почему-то глухо и сама понимает, что нужно уйти. В каюте тихо. Шепард с рамки смотрит не к месту. Гаррус отключает проекцию и сам себя за это ненавидит.       О возможности повтора операции, что когда-то провёл Цербер, все узнают от Миранды, которая доверительно заглядывает каждому точно в глаза. Чудо, наверное. Гаррус никогда в чудеса не верил. Стоит, подпирая одну из четырёх стен, и даже почти не слушает. Сразу голосует «за». Если есть возможность, то надо хвататься. Шепард всегда так делала, а Гаррус ничем не хуже.       Три года тянутся некачественной резиной. Больше, чем в тот раз. Миранда волнуется, устаёт от еженедельных посещений Гаррусом совершенно секретной базы и вздыхает до жути безнадёжно, отвечая односложно и враждебно. Поэтому, когда она вызывает его сама посреди ночи, Гаррус чуть с кровати не падает — так несётся отвечать.       Её некрасивое лицо искажает что-то наподобие радости. Улыбка кляксой, глаза косят. — Она приходит в сознание, — громко, на выдохе.       Для Гарруса — оглушительно. Чем-то очень тяжёлым по голове. Кулаком под защитные пласты. Слова не складываются из букв, а предложения — из слов. Свет становится ярче. Весь мир — светлее. — Промычала какую-то ерунду. Начинается полномасштабное восстановление. Столько сделать надо…       Гаррус не слушает дальше, потому что Миранда говорит так быстро, что переводчик запаздывает, переводя предыдущую фразу, когда она уже говорит следующую. Такое чувство, будто застрял в прошлом и не можешь вырваться. У Миранды синяки под глазами, которые даже голограмма в пару с косметикой спрятать не может. У Шепард тоже они были. Глупая людская биология. — Прилетай завтра. Я пойду наблюдать. — Хорошо.       На утро Гаррус даже последствий бессонной ночи, проведённой в раздумьях ни о чём, не чувствует. Покупает билет на корабль, на котором катается вот уже как три года, и надеется, что в четвёртом кряду не придётся.       Рядом садится батарианец с дочкой, которая улыбается премило и весело говорит ерунду. Отец отвечает в том же духе. «Папа, а звёзды на батарейках?»       Гаррус здоровается с пилотом. Уже успели друг друга запомнить. Иногда даже перебрасывались старыми шутками, которые понять могут только те, кто служил во время нашествия. Пилот понимал, грустно ухмыляясь. Гаррус шутил, пытаясь не вспоминать, как улыбалась Шепард.       В космосе всё спокойно. Много огней. Слишком. Планеты. Звёзды. Материя. Как обычно.       Когда корабль зачем-то останавливается посреди целого ничего, Гаарус сразу понимает, что что-то не так. Когда из самого конца ряда, рядом со стыковочным люком, слышатся выстрелы, картина становится ясной совершенно.       В новом дивном мире не перевелись пираты. Гаррус никогда не думал, что столкнётся с ними в самом безопасном уголке Галактики в самый лучший момент его жизни.       Они бесцеремонно и без разбора тратят драгоценные патроны. Они срывают драгоценности и хохочут. Сила — в силе, грубой да бездумной.       Гаррус — хороший боец, но контрольный в голову даже он пережить не может. Кровь струйкой на холодный пол. Батарианцы над ещё не трупом. Девочка, которую он так хотел спасти, с дырой меж глаз. «Папочка, вставай, пожалуйста, не притворяйся… А зачем вы направляете на меня эту штуку?» На этот раз выстрел — Гаррус вынужден признать — звучал оглушительно.       В тот же момент, где-то на секретной базе, построенной специально для «воскрешения» легенды войны, та самая Шепард открывает глаза и смотрит на Миранду, которая отчего-то кажется расплывчатой. — Нет-нет-нет, — тараторит и тыкает она во все мониторы. — Только не сейчас. Только не теперь. Чёрт-чёрт-чёрт, — почти истерично. Так не похоже на всегда спокойную Миранду.       Шепард не закрывает глаза. Она борется, как положено солдату, за собственную жизнь. И, как ни странно, одерживает решительную победу. Третья из её жизней начинается ощутимой пустотой внутри и множеством трубок в теле. На этот раз шрамов остаться не должно. Наверное, жаль. — Шепард, — Миранда шепчет, — он хотел прийти, но там что-то случилось. Подожди. — Ждать я умею лучше всего, — ухмылка приносит боль осколками по всему телу.       Миранда отворачивается и уходит. У неё в голове полный бардак, а Джокер, сообщивший мгновение назад, всё ещё ждёт ответ. «Не будем пока говорить,» — шёпотом, хотя Шепард услышать просто физически не может: стены мешают.       Никогда ещё врать не было так тяжело. Ложь во благо. Отсрочка. Как угодно. Миранда силится не выть. Шепард смотрит прямо в камеру и улыбается чуть кривовато, но всё равно радостно-лучисто. Давит. Миранда включает микрофон и говорит, пытаясь звучать весело: — Ждать не можешь, да?       Наверное, Шепард хочет засмеяться, но только сдавленно хрипит. Миранда выключает микрофон, отворачивается от монитора и проклинает мир, который, давая одно, обязательно забирает другое.