illusion

Юнги. Всего-то несколько букв имени, а вызывают внутри бурю. Бурю, похлеще нежели в самую страшную непогоду. И Чонгук не знает, куда себя деть, чем занять резко вспотевшие ладони, когда парень со старшего курса проходит мимо. Чон просто теряется. Теряется в своих мыслях, в своих желаниях и в узких, по-лисьи, карих глазах. И это до безумия странно. Ведь о Юнги он знает ровным счётом ничего. Совершенно. Для Чонгука Юнги — это некто таинственный, прекрасный, недосягаемый. Словно ангел. Весь идеальный, правильный, талантливый. Младшему кажется, что и дом у Мина идеально подходит своему хозяину, что там постоянно царит загадочность, как и вокруг самого старшекурсника. Но дома его Чон тоже никогда не видел. Но эти: чувство тайны, невероятной красоты лицо, обворожительная улыбка с выглядывающими дёснами, порхающие над клавишами изящные пальцы, хрупкое, до невообразимой утончённости тело… Настоящий ангел. А поэтому сигарета, зажатая между зубов, грязные на коленках джинсы и избитые в кровь руки становятся сюрпризом, что вдребезги разбивает образ ангела. Ведь ангелы не курят за воротами университета и не обтирают грязные руки об ещё более грязные джинсы. У Чонгука даже мысли внезапно закончились. Он просто уставился на Юнги своими большими глазами, в которых яркими огнями сверкали шок, неверие и даже некоторая боль. Боль, потому что «походу опять проебался». Светлые волосы Юнги неожиданно сереют и можно увидеть, что молодой человек давно не мылся. Красивые глаза так же блестят, но впадины под глазами чернее и они будто зовут окунуться в них с головой. Руки. Длинные пальцы в мазолях от постоянного физического труда, вены, манящие такой выразительностью, рассказывают теперь какие-то немыслимые истории, от которых внутри всё неприятно замирает. Чонгуку необходимо знать эти истории, но он боится, что не выдержит, что его стошнит. Прямо так, перед тем, кого боготворил. Кого любил. Любил? А за что? А сейчас? Разве гнался за крыльями вдохновения, за музыкой из-под тонких и идеальных пальцев? Чон закусывает губу и изо всех сил сдерживается, чтобы не разреветься на месте. Почему-то становится очень страшно. Голова тяжелеет и трудно вообще думать о нём. Теперь не буря, теперь сокрушительный шторм, сносящий абсолютно всё. Беспощадно. . А Юнги видит это смятение, видит разбившееся нечто на глубине карих глаз, в которых уже давно себя потерял. И не хочет, если честно, находить. Потому что мёртвые и тело, и душа уже давно не здесь. Никому не нужная тухлятина. Но сердце неожиданно стало сопротивляться. Гибнуть не хочет, не хочет исчезать полностью, потому и неуклюжее и вечно лохматое чудо по имени Чонгук засело внутри и держит крепко. С самого начала было ясно — это самое глубокое болото… Юнги не сразу заметил первокурсника, который с невероятной скоростью проносился мимо него практически каждый перерыв. Не замечал черную макушку в библиотеке за соседним столом, не обращал внимание даже на редкие 'случайные' прикосновения в толпе за номерком в гардероб. Но он внезапно стал чувствовать на себе взгляд, который преследовал его везде. Однако это не было чем-то ужасным, угнетающим. От этого взгляда веяло теплом, какой-то любовью, заботой. Будто одеяло окутывал с ног до головы. И этот уют манил. Действительно притягивал сладким магнитом. Но Юнги бараном упирался, выставлял рога и втыкал себя по колено в землю. Одиночество — зона комфорта. Он её ни за что не покинет. Ни за что на свете. Ранений и боли хватает. Наболело. И старое не до конца зажило. А как справляться потом с новыми? Не готов. И выбрать путь наименьшего сопротивления — идеально. Но эта сладость точила зубы долго. Пока Мин не увидел ЕГО глаза. Восхищение. Это первое, что видит Юнги в них, когда первый раз сталкивается с в коридоре универа один на один. «Походу опять проебался» — проносится в голове. А вторая мысль бьёт под дых своей очевидностью — «Он ослеплён. Он слепил из меня у себя в голове образ кого-то, кем я не являюсь. Смешной, такой смешной и нелепый в своей слепой вере тому, что видит.» Знает, потому что действительно старается. Юнги старается выглядеть лучше, опрятно, чисто и богато; улыбается и смеётся, играет на каждом дурацком конкурсе универа (и видит каждый раз на одном и том же место ЕГО), даже когда дома ждут упрёки и вечная гонка за собой же. Он научился скрывать. Но он не хочет быть просто иллюзией. Ведь он самый обычный парень, со своими плюсами и минусами, со своими проблемами и мыслями. А Чонгук, этот высокорослый ребёнок со смоляными черными волосами, которые хочется пропустить сквозь пальцы, как открытая книга перед ним. Такой простой в своих эмоциях, такой нежный и такой небрежный. Этот ребёнок сам не знает, почему тянется к Мину изо всех сил. И Юнги не знает, но это ему определённо нравится. И почему-то теперь от таких мыслей, желаний по отношению к кому-то, а тем более парню, не тошнит. От них хочется улыбаться, от самого Чона хочется улыбаться ещё шире. Но это странно. И страшно. Уже Мин сам стал искать черную копну за очередной книжкой о любви, уже сам стал тянуть руку к вечно забрызганной красками толстовке. И тут же злился. Вновь дал слабину. И из-за чего? Взгляд, тёплые руки, иллюзия счастья. Мин, мать твою, Юнги, ты серьёзно? Вцепиться в свои локти покрепче, чтобы прийти в себя. Эти грабли дадут не по лбу, а по всему телу, по всей душе. Это нельзя забывать. Ты другой в его глазах, ты играешь, ты маску напялил, а он и повёлся. Неужели он останется после того, как увидит настоящего тебя, прочувствует эту боль на двоих, вдохнет этот сигаретный смог? Сердце до боли замирает на несколько миллисекунд. Конечно не останется. И это допустить нельзя. Самого Чона в его жизни допустить нельзя. Именно поэтому, когда совсем лень скрывать свой ночной образ жизни, скрывать то, что практически не бываешь дома, а самое главное, то, что выработал себе привычку, способную загнать в могилу, Мин впервые сдается. Это идеально. Совершенно без слов он оттолкнет, не позволит залесть к себе в душу настолько глубоко, что потом без шрамов не выдерешь, он убьёт это восхищение, убьёт и любовь к себе, которую почувствовал сразу уже во вторую встречу. Никаких чувств. У Мин Юнги теперь табу. . Третья сигарета. Третья минута после последних услышанных шагов в сторону ворот. Горький смешок. Он отравил, испугал, прогнал. Должно быть легко. Но почему тогда так больно давит? Почему стало ещё тяжелее? Юнги сдается. И падает. Сначала внутри, а потом и на собственные колени. Не нужен он никому. Такой. Настоящий,избитый,грязный и в прямом ,и переносном смысле. И хочется дико засмеятся или ударить кого-нибудь, или просто заорать. В фильмах видел. Всем неудачникам вроде помогает в порывах злостного отчаяния. Но неожиданно тепло. От рук на плечах. Открыть и поднять глаза становится очень тяжело и, главное, вновь до безумия страшно. А там в глазах звёзды. И они сияют, в водной глади из моря слёз, но от этого только ярче. Заботливые руки в ссадинах достают перекись и вату. А Юнги просто необходимо самому зацеловать эти трещины на таких ,уже будто бы самых родных руках. А пухлые губы? Эти изгибы смущённой улыбки кажутся издёвкой, шуткой. Но вот он. Напротив. Живой и что-то тихо, но решительно просит. — Дай руки. Всё так же растерянно и испугано Мин протягивает руки Чонгуку. Тот бережно берёт правую кисть и начинает обрабатывать царапины и синяки. Шипеть или шикать не хочется вовсе, потому что из всех чувств осталось только бешенно стучащее в висках и груди сердце. — Почему ты... — Вернулся? — Да. — Мне нравятся ангелы с ранеными крыльями и грустными судьбами. А ещё я слишком влюблен, чтобы отказаться. Я готов даже вместе обрезать и свои крылья. Этот черноволосый ребёнок, пахнущий банановым молоком и масляными красками, прямо сейчас стоит перед ним на коленях и обрабатывает раны на руках. Юнги видит сосредоточенность и беспокойство в глазах и… тепло с нежностью. Неужели они не пропали? Юнги осторожно щипает себя свободной рукой за ногу. Действительно, это не его больной бред, Чонгук перед ним, смотрит теперь ему в глаза с искренней улыбкой и почему-то обещает, ему, Мину, самое главное. Свет в его тьме.