Выбор каждого.

х х х Тебе так важно быть уверенным в том, что эта рубашка от Gucci не делает тебя ещё тоньше, чем ты есть, потому что тебе уже некомфортно в собственном теле. У меня для тебя новости, Чжань-гэ. Ты тощий. Ты тощий и если ты накидываешь на себя эту джинсовку от Hermes, ты не скрываешь этого, а лишь подчеркиваешь. Твои глаза огромны, пальцы изящнее моих, о твои скулы можно порезаться, а когда ты пытаешься отбиться от меня, вяло и даже не стараясь, твои острые колени делают мне куда больнее, чем подача справа. Ты улыбаешься, когда тебя называют красивым и смущаешься, когда кто-то на этом настаивает, но говоришь мне «заткнись», когда я шепчу «какой же ты блядски прекрасный» в твое ухо, толкаясь глубже, ещё глубже, резче и жестче. Ты прекрасен, даже когда под твоими глазами залегли тени, на шее раздражение от комариного укуса, который ты расчесал, и ты в одном белье на моей постели, ворочаешься во сне, сбивая одеяло куда-то в самый конец кровати. Поправочка: постель не совсем моя. Это очередной номер, где кровать становится «нашей» на одну жалкую ночь. Мы спим в окружении одноразовых вещей, и в какой-то степени клянемся себе снова, что это была «одноразовая» ночь. Как и флакончики с гелем для душа и маленькие упаковки брусков мыла. Таких «одноразовых» у меня уже накопилось несколько десятков. Я забираю это исключительно из тех номеров, где мы трахались. Веду подсчет с помощью бесконечных коробочек с шапочками для душа, белых зубных щеток и вафельных полотенец. За три года этого добра накопилось внушительное количество и я не знаю, что мне с ним делать. Анонимно пожертвовать какому-нибудь хостелу в Чанша, чтобы туристы могли взмылить свою голову шампунем, который был свидетелем того, как ты шипишь, когда я растягиваю тебя своими пальцами? Я не знаю. Я не знаю многих вещей, Чжань-гэ. И ты не позволяешь мне их узнать. Тайное знание, оно живёт на кончиках твоих пальцев, когда ты ведёшь ими по моему лицу, нажимаешь на мой рот, и в следующую минуту я обхватываю губами два твоих пальца, старательно обсасывая фаланги. Я смотрю в твои глаза, а ты смотришь на то, как оттягивается моя щека, ведь я решил изобразить для тебя наглядный минет. Только ленивый не заметил вслух, какой у тебя чистый и красивый взгляд, Чжань-гэ, но они понятия не имеют, каким горячим и темным он может стать. Они никогда не должны узнать. Я хотел бы установить камеру и заставить тебя увидеть, но ты такой жест не оценишь. Мне приходится запоминать и воспроизводить это в своей памяти, когда я лежу в полумраке очередного номера или трейлера, смотрю в потолок и жду, когда ты ответишь на моё сообщение. Раньше я пытался отвлечься, чтобы время шло быстрее. Собирал лего, игрался с йо-йо, читал, наматывал круги на скейте в тишине пустых павильонов. Сейчас я просто лежу и жду, когда телефон завибрирует. Ты говоришь мне, что нужно ложиться спать. Ты говоришь мне, что мы встретимся в Шанхае. Ты обещаешь мне ещё одну одноразовую ночь в одноразовом номере. Я медленно выдыхаю и решаю записать голосовое сообщение. Мой голос хрипнет, я путаюсь в словах, переворачиваюсь на живот. Я хочу услышать твой голос, но сначала мне нужно преподнести тебе свой собственный. Я говорю тебе, что у меня не получается уснуть. Я говорю тебе, что меня бесит Шанхай. Я обещаю тебе, что мы поднимемся на телебашню Dongfang Mingzhu, будем смотреть через стеклянный пол на город под нами, а потом я буду вылизывать твой рот, пока ты не начнешь о меня тереться. Высота этой смотровой площадки всего 259 метров, но в её названии нет этого «Шанхай». И ты ведь не так уж любишь высоту, как бы иронично это ни звучало — ты летаешь выше всех, Чжань-гэ. И постоянно думаешь о том, как больно будет падать, считая это какой-то неизбежностью. В жопу всё это, Чжань. Я ведь тебя поймаю. Ты говоришь мне, что я бесстыдный ребёнок, и в этом только половина правды. Мне не стыдно. В этом мне нет равных — сто процентов. В чём вообще смысл стыда? Что это за реакция и чем она обусловлена? Я спрашиваю тебя об этом, но ты смеёшься. А ведь я серьёзен, Чжань-гэ. В пизду стыд, ожидания, ложные надежды и твои мечты. Что они с тобой сделали, Чжань, кроме того, что привели тебя ко мне? Это единственно ценное, что произошло из всего остального. Деньги? Я зарабатываю очень много денег, потому что знаю, сколько стоят твои масляные краски, твой спокойный сон, наша безопасность и время в съемном лофте центра Пекина, а ещё молчание всех тех, кто вечно нас окружает. Я заработаю ещё больше, чтобы выкупить для нас целый мир, где всем будет абсолютно плевать на то, что ты любишь кончать в мои пальцы, когда я кусаю тебя у шейных позвонков. Тебя это тревожит, а мне смешно, потому что — какая разница? Для чего всё это, если не для этого? Деньги дарят свободу, они предоставляют возможности, и я буду пользоваться всем, что только можно за них купить. Я буду оберегать с их помощью то, что мне важно и ценно, а это не так уж много. Но именно это хотят все отобрать. Ты говорил мне прочесть «Парфюмера», когда мы обсуждали «Суспирию», которую ты заставил меня посмотреть. Ты говоришь об операторской работе, сравниваешь выразительные приёмы Тыквера и Гуаданьино, напоминая, что если у меня нет времени прочесть, я всегда могу посмотреть фильм. Я знаю, что в этой истории главный герой растерзан толпой из-за слепой, бешеной любви, которую спровоцировал парфюм, который он на себя вылил. Я слушаю тебя и вспоминаю каждый раз, когда толпа обступает нас. И никаких духов не надо. У тебя болезненная тяга к психологическим хоррорам и мне кажется — ты пытаешься найти что-то более жуткое чем то, что происходит в твоей голове и жизни, чтобы подумать, что у тебя-то всё не так уж плохо. Всё познается в сравнении. Я ставлю на одну сторону жизнь без тебя, а на другую — жизнь с тобой. Мой выбор определен с того момента, как ты улыбнулся мне в первый раз без свидетелей, и мне абсолютно все равно на то, что улыбка эта была с тенью легкой насмешки. Тебе можно надо мной смеяться, Чжань-гэ, потому что только перед тобой я могу быть полностью собой, а это может быть нелепо местами. Я помню, как смял твою улыбку с губ и как ты зарылся пальцами в мои волосы, потянув у корней с силой, но это лишь заставило меня сжать твои бедра крепче и впечатать в дверь. У тебя узкие бедра, узкая спина, длинные руки, бесконечные ноги, ты пахнешь шафраном, терпким тмином и карамелью, а иногда — яблоками, которые так любишь грызть. Сок остается на твоих губах, сок остается на твоих пальцах, хуже только тогда, когда тебе захочется зажевать персик. Я хочу слизать этот липкий сок с твоего живота и груди, пройтись горячим языком по твердым соскам, втянуть в рот и жарко выдохнуть «какой же ты охуительный, Чжань». Хочу провести носом вдоль блядской дорожки, потянуть зубами, заставляя тебя шипеть. Этот твой лихорадочный блеск в глазах, пунцовые губы и постоянная привычка их облизывать, ведь они пересыхают и саднят — ты дышишь ртом, тянешь воздух носом с вымученным стоном, запрокинув голову. Я считаю это приглашением вылизать твою шею, высчитать пульс, прижавшись с силой. Ты всегда закусываешь свою ладонь, когда я прохожусь губами по внутренней стороне твоих бедер, прихватывая кожу ближе к паху и шумно выдыхаю. Здесь ты пахнешь совсем иначе. Я оставляю вереницу мягких покусываний, подкрадываясь пальцами к плоти и плавно сжимаю, чтобы мучительно-медленно провести к основанию, сжать уже крепче, а затем опуститься ртом на твою багровую головку. Пальцы твоих ног поджимаются, пальцы твоих рук сминают простынь по обе стороны. Ты подаешься ближе ко мне, ты хочешь этого и тебе в этот момент совсем не стыдно. И ты весь мой. Каждый сантиметр твоей кожи, каждый волосок на теле, каждая твоя мысль, каждый твой вдох и рваный выдох — это всё принадлежит мне. Ты хрипло стонешь «Ибо», всхлипываешь «Бо-ди», скулишь «пожалуйста», а в конце рычишь «блядь». Моя самая любимая пьеса в четырёх актах. Ты любишь называть меня ребёнком, смотреть, как я бешусь, а потом извиняться. И кто из нас после этого — неразумное дитя? Мне не нравится мысль о своей незрелости, потому что это стена, которую ты время от времени любишь возводить между нами. Это бутафория, потому что её очень легко сломать, но я не делаю этого, ведь сломаться она может только с твоей подачи. Я стою за ней, жду, а потом втягиваю в новый поцелуй, прихватив за шею. Ты любишь так, я знаю это. В пизду весь остальной мир, Чжань-гэ. Ты вовсе не ответственен за него, но думаешь ты именно так. Это комплекс Бога, который я тебе прощаю. Ты чувствуешь вину за всех, но не чувствуешь радости за себя. Ты чувствуешь, что должен что-то изменить, чтобы остальные были счастливее. Но как ты можешь сделать это, если сам предпочитаешь закрываться в комнате, сидеть на полу, попивая темный стаут, и бесконечно слушать песни, где каждая мелодия — предложение красиво и со вкусом вскрыться? Я знаю это, потому что скачал твой плейлист в свой айпод и слушаю все эти треки в бесконечных разъездах и перелётах. Ты назвал меня придурком, когда обнаружил, что твой плейлист я заменил собственным. Там Бруно Марс воспевает женские ножки, Лана Дель Рей рассуждает о том, как ты похож на Джеймса Дина, Джеймс Янг обещает быть хорошим, а ребята из волчьей долины поют в твои уши о том, что нужно отставить суету и страх, сделать этот город своим. Они напоминают тебе, что ты начал с нуля и должен научиться быть героем. Это мое признание. Я отдаю тебе ту музыку, которая делает меня мной и помогает выжить, когда всё тело кажется кашей после тренировок и репетиций. А я встаю и продолжаю. Потому что мне не нравится мое отражение, это не то, что я хотел донести. Мне не нравится сидеть на полу и гипнотизировать себя же, пока дыхание, сбитое по собственной глупости, пытается войти в норму. Ты хочешь сделать мир более светлым и счастливым местом. А я хочу сделать счастливым только тебя. Возможно, если бы каждый хотел сделать счастливым другого, всего лишь одного человека, в итоге весь мир был бы куда лучшим местом. Ты так не считаешь? Ответственность. Ты привык взваливать её на свои плечи и пытаешься сделать то же самое со мной, но я одёргиваю тебя каждый раз. Мне не нужно, чтобы ты ощущал вес моих решений на своей бесконечной совести. Мне нужно, чтобы ты чувствовал только вес моего буквального тела на тебе, когда я сгребаю тебя под себя, вылизываю изгиб твоей шеи, запрещая думать и дёргаться лишний раз. Всегда есть та минута, когда ты пытаешься, но я терпеливо жду, не разжимая объятий. И тогда ты отпускаешь себя, разрешая мне вести. И весь мир взрывается к чёртовой матери. Ты способен подорвать его и ты знаешь это. Власть в твоем голосе, в твоем взгляде, в твоих руках, в том, как ты говоришь, в том, как ты двигаешься. Даже в том, что ты пишешь в социальную сеть. Я знаю, что тебе это не нравится. Ты не считаешь себя тем человеком, который может это вынести, делаешь вид, что ты все такой же. Осталось совсем немного, Чжань-гэ, и я сделаю то, чего никогда не сможешь сделать ты. Я подарю тебе возможность послать всё это на хрен. Только не оставляй меня ночью в темноте и я отдам тебе всю Вселенную за твои поцелуи и сбитое дыхание в перерывах. Я говорю это вслух. Твой голос в ответ — чернильный бархат. Я закрываю глаза. Ты говоришь мне, что тебе не нужна вся Вселенная, ведь ты без понятия, что с ней делать. Я спрашиваю, чего ты тогда хочешь? Ты молчишь. Телефон вибрирует только спустя несколько минут. В голосовом сообщении всего лишь семь секунд, но я слушаю их несколько раз подряд. «Тебя. Я хочу только тебя.» Глупый Чжань-гэ. Хочешь то, что уже и так твоё. Целиком и полностью, без права на возврат.