Цветочек аленький

*** Жил-был на свете, в стольном городе Петер Бурхе, купец Мирон, молодой да богатый. Родители его уж богу душу отдали, осталось три сестры младшие. Был он им за отца с матерью. Как-то собрался купец по торговым делам в чужие земли – за моря, за горы, в страну восточную. - Каких подарков вам привезти, – говорит, - сестрицы любезные? - Мне, братец, - отвечает старшая, Евгения, - привези счёты самосчётные да сапожки несносимые. - А мне, - средняя отвечает, Дилярушка, - платья заморские, каких у нас никто не видывал. - А мне привези цветочек аленькай. Вот такой, как в книжечке, - младшенькая, Александрушка, говорит и рисунок в книжечке показывает. А там цветок нарисован больно мудрёный, кучерявый да разлапистый. Ясно, почему ребёнку приглянулося. «Ну ничего, - купец думает. – За морями, за горами, в стороне восточной, растут и не такие чудеса. Авось найдётся нужное». *** Ехал он ехал, долго ли коротко. Приехал, стал дела свои улаживать. Всё у него споро да скоро ладилось. Нашёл и подарки для сестёр. И счёты нашлись самосчётные, золочёные с яшмою, и сапожки несносимые, лёгкие да гладкие, будто из снега, белые. И нарядов чудных три телеги нагрузил – всем сестрицам достанется, а для средней больше всех, один другого невиданней. Только не нашёл нигде цветочка какого надобно – ни в городах, ни в сёлах, ни в лесах окрестных, ни в ампираторском саду ботаническом. А пора домой, делать нечего. Едет-едет большим путём торговым, со служками да охраною, с конями да телегами. Видит: у дороги сидит мужичок бородатый, лысенький. На домбре играет, хрипло поёт про какого-то Ричарда. Да не просто поёт, а речью русскою. Затосковал купец по родине – мочи нет. Сошёл с коня, подошёл к мужичку и спрашивает: - Хоть и не похож ты на человека русского, да не земляки ли мы? - Может и земляки. Я родины не помню – много странствую. - Вот и я странствую. Хоть и домой собрался, а далеко ещё до России-матушки. Стосковался я по ней, по дому отчему, по семье. А у тебя песня какая-то родная, разбередила она мне душеньку. Проси чего хош: кошель тяжелый, коня доброго, халат златотканый али другое что. - Не надо мне даров. Не тебе я пел, купец Мирон, а земле и небу с солнышком. Но коли хочешь сделать мне доброе, подвези до колдовского леса, что на речке Любавне раскинулся. - Откуда ты знаешь имя моё? - Да кому ж оно неведомо? – хитро мужик усмехается. Много слышал купец про тот лес небылиц страшных. И вовсе было не по пути, и мужичок-то подозрительный показался вдруг. Да ведь сам сказал: проси чего хош. Отправил Мирон обоз дальше по торговому пути, доверил приказчику. А сам музыканта за собою на коня усадил и поехал куда указано. *** Едут день и два, на третий прибыли. Встал перед ними стеною лес, страшный, даже в солнечный день тёмный. Дерева невиданны, ветер среди них завывает, ветками грозно скрипит. - Что за дело может быть в таком месте? – удивился купец. - А домбра моя износилась, новую надо. В этом лесу такие есть растения, каких больше нигде на белом свете не сыскать. Присоветовал мне один мастер добыть отсюда чёрного дерева особого, волшебную домбру смастерить из него обещался. - И не боязно тебе одному сюда идти? Слыхал я, чудище тут живёт ужасное, враг рода человечьего. Разоряет оно сёла окрестные, людей глотает запросто и прочее творит непоребное. - Живёт, а как же. Только днём оно спит беспробудно, а теперича утро раннее. Ежели не шуметь, не голосить, в логово к нему не соваться и до заката ноги унести, то и бояться нечего. Да ещё я слыхал, будто не отродясь оно чудище, а человек заколдованный. Говорят, осталось в нём человечье: песни любит хорошие. Встречу – авось столкуемся. Ну, бывай здоров, купец Мирон. Ты и сам погуляй, погляди, коли смелый. Вдруг да отыщется цветочек аленький. - А про цветочек откуда тебе ведомо? - Кому ж не ведомо? Ты полсвета обспрашивал, даж самого ампиратора. Хотел Мирон ответить, что это неправда, - не такой он человек большой-знаменитый, чтобы каждому бродячему музыканту про него всё было известно. Да мужичок шасть за дерево – и пропал как не было. *** «Не простой, видать, музыкант, а сам колдун, - подумал купец. – Ну да мне какое дело? А в лесок и впрямь загляну. Если не найду ничего, хоть расскажу дома баек». Тридцати шагов он по лесу не сделал - заблукал. Как до дороги вернуться ни пробует, только в чащу глубже заходит. Деревья да кусты вокруг всё невиданней, всё плотнее растут. Чёрное всё, жуткое. И хоть бы один цветок! Вот уже и сплелись ветки над головою. Должно быть солнце в зените, да как ночью стало темно. Еле-еле двигался купец по чаще непролазной, времени уже не понимал. Быстро удивляться перестал, что деревья на каждом шагу всё больше колдовские: ветки к нему тянут, норовят обхватить, зверины да чёртовы морды на стволах проступают, бранят путника по матери, листья да иглы как ножи да когти царапают, метят по горлу полоснуть. Раз пришлось продираться по колючему кустарнику, чейные листья были не листья, а пасти зубастные – всю одёжу подрали, одно тряпьё осталось, как у нищего. А после того кустарника вышел Мирон на чистую поляну. Стало видно небо – уж вечернее. Глядь: на другом краю поляны забор высокий, в ём ворота узорные, кованные. За воротами садик, хоть и заросший, неухоженный, да видно – прежде обычный был. Клумбы где-нигде камнями огорожены, и дорожки меж них, и прудик маленький. А дальше – терем высокий, каменный, богато украшенный, точно дворец. А на заборе, на каждом высоком колышке, надето по голове человеческой. Только слева от ворот пустует один. «Видать, это и есть чудищево логово, - купец думает. - Эх, не поймёшь по небу, закатилось солнышко али висит ещё над краем земным. Обойти бы стороною. Да уж больно пить хочется, а прудик недалеко. Быстро-тихо подбегу – и назад сразу». *** Подбежал, склонился, водицы напился. Видит: неподалёку свесился к самой водной глади большой цветок диковинный, алее крови, точь-в-точь как в сестриной книжечке. Обрадовался купец, огляделся: нет никого. Подошёл, сорвал цветочек аленькай. Развернулся обратно бежать, а в воротах стоит огромный зверь. Сам выше забора, рога козлины, морда кошачья, одна передняя лапа тож, а другая птичья, задние – копытами. Шерсть зелёная, крылья нетопырьи, хвост скорпионий, и травой горелой сам-весь воняет. Страсть! Говорит чудище грозным голосом: - Ты пошто, копеешна душонка, драный петушонка, вшива побирушка, по двору моему лазаешь, травушку мою топчешь грязными сапожищами, в воду мою слюни чахотошны пускаешь, цветы мои алые рвёшь?! Деваться некуда, упал на колени купец Мирон, рассказал про свои злоключения, про заказ сестрицын, про книгу. - Прощенья прошу! Отпусти ты меня, добро чудище! Я тебе любое богатство достану и сюда привезу. Слово моё крепкое! Зарыкало чудище, затопало, крыльями захлопало, хвостом завертело. - Сказки мне рассказывай про богатство своё, голь перекатная! И не сдалося мне богатство – своего вволю. А вот на воротах колышек пустует – это беда. Ну да ладно, отпущу тебя под слово крепкое, что приведёшь ты мне того первого, кто тебя встретит, когда домой воротишься. - На что тебе? - Коли старика али старуху приведёшь, на хозяйство пристрою. Коли бабу молоду – в жёны возьму. А коли добра молодца, то сниму голову. Мне пророчество было: как весь забор головами бравых витязей увешаю, стану бессмертный! Оно бы и ты сгодился, да больно плюгав и с виду поган – не витязь, а карлица нища, по всем портам пользована. И ещё долго чудище бранилося. У купца так кулаки и сжимались. Только сам себе он говорил: «Терпи, Мирон, поделом тебе. Нечего было в чужом саду воду пить, цветы без спросу рвать. Никогда ты вором не был и починать не след было». Отбушевал зверь и говорит: - Ежели согласен, с места не сходи. Я скоро вернусь. Улетел и скоро вернулось с купцовым конём под мышкой. А на коне – подковы серебряны так и светятся. - Садись, - говорит, - да пришпоривай. Теперь он может быстрее ветра скакать, по воде да по небу как по дорожке ровной. За день тебя до дому домчит, за день обратно. Коли через три дня не вернёшься, уговор не исполнишь, я по его следам найду тебя – головы не сносишь! Сел Мирон на коня. Напоследок про цветочек вспомнил, что в руке всё держал. - Цветок-то забери, - говорит. А чудище отмахнулось: - Что сорвано, обратно не прирастёт. Домой вези, нихай ужо дитё потешится. *** Пришпорил купец коня, - тот и взвился в небо, выше туч. И точно – домчал до дому к следующему вечеру, перед воротами опустился. Спешился купец, во двор зашёл - никто навстречу не бежит, никого кругом нету. Заходит в дом – и будто видит человека в сенях. А потом кумекает, что не человек то, а большое зеркало к стенке приставлено. Удивился Мирон: не было такого прежде. А раз купили, чего в сенях бросили? В дом заходит – навстречу младшая сестрица бежит! Радуется, обнимает, рассказывает. Что де сёстры в лавке ещё работают. А зеркало они купили, чтоб заморские наряды мерить. Да поспорили, куда поставить, бросили в сенях до приезда брата, чтоб он сам место выбрал. Рассказала и спрашивает: - Не привёз ли ты, братик, мне цветочек аленькай? Протянул ей купец цветочек. Обрадовалась девчушка, ускакала за сестрицами в лавку – хвастаться и домой их звать. Как сёстры домой пришли, собрал их купец троих и рассказал как было. - Поеду я, милые, назад, в лес заколдованный. Сам я беду заварил, мне и расхлёбывать. Всё одно – голову снимет. Так хоть не прилетит сюда пужать добрых людей. Поплакали сёстры, младшая пуще всех. А потом и говорит: - Возьми с собою зеркало! Скажи – отраженье тебя встретило! Коли чудище колдовское, вдруг оно заберёт зеркало с отражением, а тебя выпустит. Ты ж румянами щёки не красишь, косы не плетёшь, серьги не вешаешь – проживёшь, в зеркала не глядя. - Будь по-твоему, выдумщица ты наша. Это надежда, хоть и малая. Но всё ж передам я дела свои. Коли вернусь, авось не прогоните. Тебе, Евгения, поручаю лавку свою, и служек с приказчиком, и книгу амбарную, и все дела местные. Ты, Дилярушка, веди торговлю заморскую, шелками, соболями да бархатом. А младшенькой дом отдаю во владение. Вы уж ей помогайте, пока не вырастет. Обнялись они, поплакали. Передал купец все дела, как было сказано, зеркало на коня укрепил, сам уселся и отправился в путь-дорогу – за море, за горы, в страну восточную, на реку Любавну. *** Прибыл, перед лесом на землю спустился. Зеркало отвязал, прислонил к дереву. Свистнул, крикнул: - Выходи, чудовище! Исполнил я слово крепкое – привёз того, кто в отчем доме вышел встречать меня! Тут тень его накрыла огромная. Спустилось с неба чудо-юдо зелёное. - Добре, - говорит, - показывай. - А вот оно и вышло мне навстречу – моё отражение! – говорит купец, к зеркалу лицом повёртывается. А в нём, в том зеркале, и чудище отразилось. Только было то не чудище, а человек – высокий, статный, в богатом камзоле зелёного бархату, золотого шитья. Да прочая одёжа на нём такая как носят королевичи. Только стоял он с краю – лица не видать. Склонил голову купец, чтобы разглядеть того человека, да чудище лапищу птичью протянуло, зеркало цапнуло и к себе прижало. Только успел Мирон заметить вместо лапищи руку белую, пальцы длинные, холёные. «Видать, не соврал певец. Может, правда осталось человечье в этом чучеле. И меня сразу не убил, и наслово поверил, хоть с виду я был ненадёжен, и цветок дитю отвезти позволил…» - Обманул! Отраженье это не «кто», а «что»! А мы про «кто» договаривались! – заревело чудище, - Ну раз ты сам приехал, головушка твоя на кол и отправится! Вижу – есть у тебя нож большой за поясом. Доставай и бейся до последнего! Пока я смертный, какой-никакой шанец есть у тебя! - Не буду биться! – Мирон отвечает. – Нож я взял, чтоб верёвки порезать, какими зеркало привязано. Он не боевой, а хозяйственный – кровью портить не буду! - Что ж ты за трус такой? Али жить не хочешь? - Жить хочу, да уговор мне дороже. Сказано было: обману – головы не сношу. Если по-твоему я обманул, то забирай что причитается! Только дай напоследок песню спеть. - Ну спой, - чуть зверь успокоился. Песен купец особо не пел, иногда только в дороге бормотал под нос что в голову приходило. И теперь затянул про то, что было на душе. Про жизнь свою, про семью, про дом родной, про удачи и несчастья. Слушало чудище молча, птичьей лапой морду подперев. А как песня кончилась, ударило кулаком оземь. - Тьфу, погань, сопли распустил, аж на бровях развесил! Вправду не витязь ты, а так чего-то. Ладно, будем считать, что дома ты сам себя встретил. Пойдёшь на хозяйство, как дед старый. И стекляшка твоя пригодится. Сгребло под одну лапу зеркало, под другую купца, полетело к своему терему, а конь следом. Чует Мирон: аккуратно его держут лапой кошачьей, зазря не душат. Угрелся в тёплом меху, к запаху даже привык – трава и трава, ничего особого. «Ишь ты, - думает, - противно ему связываться. Или не желает убивать беззащитного? Ежли к нему все витязи с мечом лезли, то как было не отбиваться? Поди, в честных поединках он получил на забор свои украшенья». *** Как прилетели, стало чудище Мирона по терему водить, всё показывать. - В этой большой зале с камином, - говорит. – Я днём сплю. Коли закрыто, не суйся, не то в миг лепёшкой сделаю, без разговору! А вечером ладно, заходи – посидим, побалакаем. Дом обошли, вышли в садик. - Всё тут колдовским ходом налажено. Только садик надо руками обхаживать, да моими-то лапищами несподручно. Вот и будет тебе работа. Первым делом за ентой травой следи, мне её много надо. И за цветочком, что ты сорвал, ирод. Если оживёт он – сразу мне докладывай. Ну, поедим давай, после пойду я по лесу гулять, по миру летать, а ты спать ложись. Сказал так, привёл в залу со столом огромным в белой скатерти, стукнул по ней кулаком – явились тут же кушанья богатые, вина красные, кальяны ароматные. Поели они, попили, покурили да пошло чудище по своим делам. А купец – в указанную спаленку. Разлёгся там на перинах пуховых, на простынях узорных и думает: «Чего-то не сходится. В байках чудище грозное. И впрямь оно ругаться-стращать гораздо, да на деле-то добрый хозяин. От чего бы тут и не жить? Не велик труд – следить за садиком». Так и уснул. На утро видит – закрыта дверь в залу с камином. Не стал он туда соваться, пошёл делать свою работу. *** Год прожил купец Мирон у зелёного зверя. Было время у него и поработать в саду, и книжки почитать, коих тут было множество, и с хозяином вечером у камина поболтать. Немного они сдружились. Хоть и любило чудище поругаться-позадирать, но и про жизнь поболтать любило, про науки с искусствами. И песни послушать, и даже само пело - интересные, хоть и странные. Как-то заметил Мирон, что на месте цветочка аленька новый росток пробивается. Доложил хозяину. Тот обрадовался как дитё. - Хороший из тебя садовник вышел! За такую работу разрешаю поглядеть, что дома у тебя творится, - достал купцово зеркало, перед своим камином поставил, пыль протёр, а сам ушёл по обычным делам. Глядит купец в зеркало – как на ладони дом его родной! Только тут понял он, как сокучился! Всю ночь проглядел, спать не ложился. И в доме его спать не ложились – свадьбу готовили. Старшую сестру выдавали за большого чиновника. Все домашние только и вздыхают: «Вот бы вернулся наш Мирошенька, погулял на свадебке, благословил сестру родную как старший! Да жив ли он? От таких мыслей и в праздник не весело!» Как вернулось чудище под утро, упал купец ему в ноги, просит: - Пусти меня домой погулять на свадьбе сестрицы! - Ладно, поезжай. Только чтобы в три дня управился, а то худо будет! Поблагодарил Мирон, побежал в стойло, сел на коня своего и помчался по небу в родную землю, в стольный град Петер Бурх. *** Встретили его с великой радостью. В тот же день свадьбу стали играть, брата на главное место за столом усадили. Пока шло гулянье, постучался к ним в дверь странствующий монашек. Сгорбленный весь, голосок дрожащий, противный. Сам в чёрной рясе да плаще, на голове капюшон – лица не видать, только бороденка жидкая седая наружу свисает. Попросился он для молодых молитву почитать в благословение, за кагора стаканчик. Привели к столу, угостили, полную суму набили хлеба. Потом встал он посреди зала и затянул: - Здоровы будьте молодые, удачи дому этому. Всем хорош дом, токмо одна беда – брат старшой-то ваш дрянь богопротивная. Был честный человек, верный христианин. Да с чудом-юдом связался, за злато-серебро продался. В колдовском лесу живёт, чуду-юду прислуживает, страшному да вонючему, точно из заднего кармана самого Сатаны повылезло! Истинно – враг рода человечьего! Вскочил Мирон из-за стола, злой как чёрт, давай монашка пинками выгонять, приговаривать: - Верзёшь ты, старый, чего не ведаешь! Люди врут, а ты повторяешь! Никакой он не враг рода человечьего! Выгнал монашка, сам прыг на коня – и в обратный путь, чтоб и впрямь не портить сестре праздник, чтоб не болтали люди дурного. Всё одно – не поверят. *** Год ещё прожил в колдовском лесу, в волшебном тереме. Пуще прежнего с хозяином сдружился. Раз решил спросить: - Правду ли говорят, что ты прежде человеком был? - Правду, - вздохнуло чудище, попыхивая кальяном. – Заколдовали меня колдуны с высоких гор. - А за что? - Давно было, я и сам не помню. - А можно ли тебя расколдовать? - Ну как водится – любовным поцелуем. Да не ходют сюда девки красные. А ходили бы – какая ко мне любовь? Вид страшный, карахтер скверный, люду вона сколько положил – поди посчитай на заборе. - Что ж ты меня не положил? Мыслимо ли дело – бессмертие получить! - Так-то оно так, только апосля этого расколдоваться и любовь не поможет. Это ж и мне полюбить надо. А стану нечистью бессмертной – больше того не смогу. Хоть и много горя через неё, проклятущую, но без неё вовсе жись не жись. С витязями-то я честно дерусь, думаю всё, чтоб закололи. Да видно не судьба. - А я кумекаю, что можно полюбить тебя. Это сперва ты – страхолюдина. А как привыкаешь, то и приятный на вид, как кот большой. И карахтеров я среди людей похуже навидался. - Поди прочь! Врёшь не по делу! – зарычало чудище, затопало. Стало жалко его купцу. В сад он вышел, присел у прудика, где росток цветочка алого, погладил стебелёк и говорит: - Эх, ты, малое растение. Если б знал я, как побыстрее тебя вырастить, хозяину твоему на радость. Глядь – а на стебельке бутончик-то и выскочил! Побежал Мирон обратно, докладывать. И впрямь развеселилось чудище, снова дозволило ночь в зеркало поглядеть. А там-то, в зеркале, в родном доме, опять суета – среднюю сестру к свадьбе готовят, за купца заморского выдают! Снова по утру взмолился Мирон, чтобы пустило его чудище погостить на родину. Оно и пустило, хоть и ворчало шибко. *** Снова брата приняли радостно, снова было всё как прежде. Даже слишком как прежде. Попросился нищий калека на свадьбу – за корочку хлеба молодых прославить. Весь кривой-перекошенный, в грязных тряпках замотанный, от лица одни глаза видать. Пустили. Как не пустить? Полгорода тут гуляет! Накормили-напоили, хлеба полну суму набили. Встал нищий перед столом, лохмотья пригладил, сиплым голосом затянул: - Мир дому этому! Всем хорош этот дом, токмо старший тутошний - дрянь дрянью! Прежде был добрый человек, а нынче с чудом-юдом, страшным да вонючим, в колдовском лесу живёт – у врага рода человечьего на побегушках! Да притом дружбу водит с мерзотой богопротивной, с душегубом-людоедом, за казну его золотую, злом добытую! - Какой он тебе людоед?! – взвился купец, схватил кувшин со стола, калеку облил да самим кувшином по темечку добавил. - Болтаешь чего сам не знаешь! Пошёл вон из дому! Прогнал грубияна, а сам на коня – и в лес, как прежде. *** Третий год идёт – душа в душу живёт купец с чудищем. Песни поют, сказки сочиняют. Винишко пьют да кальяном пыхают – с той самой травой, которой купец множество вырастил, как и было сказано. Как-то вечером решился Мирон и спросил приятеля: - Откуда у тебя богатства такие? Колдовством они добыты или в бою? - Это всё, - отвечает, - наследство. Был я королевичем. Как обратился чудищем, собрал всё своё и сюда в лес утащил. Надеялся ещё тогда, что скоро расколдуют. Будет доброй девице, спасительнице, сразу приданое. Поедем с ней к отцу-матушке, свадьбу устроим богатую. Только время шло, родители мои давно уж померли, а в королевстве моём другой правитель. Некуда мне вернуться. - Неужто, - говорит купец, - не было тогда у тебя милки, что пошла бы спасать? Али не знал никто, что случилось? - Было кому пойти, да не пошли и верно сделали. Сам посуди: страшно и противно с чудом-юдом дело иметь. А как вдруг не расколдуется и домой не выпустит? - Не пойму, что противного. Говорил уже, что ты вполне приятен, когда не ругаешься. И не верю, что душегуб – нравом ты добрый да весёлый. - Я это добрый?! – разошлось чудище. – Я всю округу держу в страхе-ужасе! А ну пошёл отседа! Перебрал ты вина, болтаешь лишнее! Побрел купец Мирон в сад, сел у прудика. - Неужто люди слепые такие и сам он такой же? Эх, если б мог я рассказать про сердце его доброе, нашел бы умную девушку... – говорит, а у самого сердце от чего-то щемит, будто говорит неправду. Подумал и добавил то, в чём сомнений не было. – Знать бы только, чем его порадовать. Заметил – сбоку что-то красное засветилось. А там цветочек аленькай распустился во всей красе! Побежал купец чудищу докладывать. Обрадовалось оно шибко. Разрешило опять в зеркало поглядеть, что дома делается. А дома у купца Мирона страшны дела! Сестрицу младшую, Сашеньку, тоже замуж выдают! А она-то маленька ещё, дитё неразумное! И жених-то хуже некуда – дед старый, дворник уличный! Утром кинулся Мирон в ноги зверю: - Пусти дома побывать! С ума посходили мои домашние – малое дитя за старика выдают! - Ты сам про меня говорил, что ничего страшного, хоть я и чудище. А там человек, какой бы ни был. И что такого-то? Будешь ты по каждой глупости туда-сюда носиться! Свадьбы, крестины, именины! А я тебя тут держу в заточении, разреши напомнить. Никуда не пущу боле! Не слушает купец, бьёт поклоны и просится. - Ладно, в последний раз. Вправду дитёнка надо спасать, - сжалился зверь. – Да смотри у меня, в три дня чтоб вернулся! Поблагодарил купец, на коня сел и полетел на родину. *** Сёстры его встретили с радостью. Говорят: - Так и знали, что получится! Ты прости нас за обман. Не являешься ты на наши именины, не явился на крестины Евгеньюшкина первенца. Мы и подумали, что только на свадьбу прибудешь. Стали вот готовить, чтоб все поверили и до тебя слух дошёл. А на самом деле нынче другой праздник у нас – крестины Дилярушкиной дочери. Успокоился Мирон, но и опечалился. - На крестины впрямь бы меня не выпустили, - говорит, - а теперь уж ни на что не выпустят. Последний разик с вами гуляю, больше не встретимся. Закатили сёстры пир горой, народу собрали – пуще прежнего. Скоморохов было множество – в нарядах весёлых, в масках потешных. Один – самый высокий, в маске кота и зелёном наряде, смешнее всех плясал и кривлялся. В самый разгар веселья подкатился колесом к столу, попросил дозволения спеть добрую песенку для младенца и родителей. Все притихли, слушают. А он как замяучит: - Добрый дом, больше ему добра! Одно бы только зло отсюда убрать – брата старшего, сатанинского прислужника! Был он честный купец, а нынче чуду-юду продался за богатства нечистые! Вместе они по окрестностям летают, разоряют города с деревнями, живых людей глотают как вареники! Первые враги роду человечьему! А дома, в логове своём, знай песни орут похабные, винище хлещут, а то и под хвост балуются! Подскочил купец молча, схватил кочергу у печи и давай лупцевать скомороха. Не просто из дому выгнал, а долго ещё по дороге спроваживал. От души лупил, даже одёжку порвал. А тот хоть и убегает, да ещё успевает дразниться-подзуживать! Наконец, нахал смог далеко вперёд уйти, из виду скрыться, а купец уморился малость, побрёл обратно. Заметил по пути: лежит на дороге клок зелёной шерсти. Поднял, пощупал – а и правда, чудища шерсть! Дальше прошел – ещё нашел. А тряпки от одёжи, что кочергой оторвались, пропали все. Понял тут Мирон, кто это на пиры являлся злые песни петь. Разозлился не на шутку и думает: шиш тебе, а не три дня! Сколько захочу, столько буду гулять! У дома его сёстры встретили, успокоили. Мол, никто всерьёз шута того не слушал – дурак и есть дурак. Да и вином все давно упились, только и думают, как добавить да сплясать. Остался купец дома, сам пил-гулял до поздней ночи. Хотел ещё поспать напоследок, да как стал в спальне раздеваться, нащупал в кармане шерсти клок и затосковал по лесному терему. «Не шибко ли я его побил? Хоть он и глупости исполнял, да больше ведь на себя наговаривал, чем на меня даже. И беды никакой не случилось. А я так отходил его, как настоящего злодея… Нет, надо ехать. Если потороплюсь, может и успею до утра». Сел на коня и до колдовского леса погонял без устали. *** Когда на место прибыл, увидел с высоты, что солнце уже всходит. Но на поляну с теремом лучи его ещё не попали. Спустился, сошел с коня, глядит, а чудище-то лежит на ступенях перед входом, еле дышит. - Что с тобой?! – спрашивает, подбежавши. - Помираю, - зверь отвечает еле слышно. – Как первый луч солнца попадёт на меня, так и концы отдам. Победил ты меня, последний мой богатырь. Вышла кочерга железная как боевое орудие. - Да как же? Не мог я так сильно! - Это не важно. Ты победил, значит, я помираю. - Что ж ты не отбивался, дурак?! - Тогда бы я победил. А на что мне жизнь вечная без тепла человеческого? Схватился купец за голову, горюет. - Дурак ты, ой дурак! Сволочь ты просто сказочна! Ну пошто злил меня? Я ж не знал, что ты это! А как не побить-то хама за таковы слова? Кажется, знаю, за что тебя горные колдуны-то прокляли! Эх, и я дурак ещё больше. Приехал бы сразу, успел бы из окрестной деревни девку какую привезти, рассказать ей, какой ты из себя хороший. Глядишь, расколдовала бы. А теперь-то ничего не сделаешь! Вздохнуло чудище, на небо глаза подняло, а там уж совсем светло. - Тебе бы, друг, радоваться. Сам бы я тебя не выпустил, а теперь свободен станешь. Мой терем больше не будет колдовским, а богатства все останутся. Вывози домой и живи себе на радость. А пока сбегай до пруда, принеси цветок мой. Напоследок погляжу. Вспомню, как был человеком. Побежал купец к пруду, сорвал цветок и принёс. - Спасибо, - шепнуло чудище. - Тоже себе забери, на память. Закрыло глаза и не дышит. *** Такое горе на Мирона напало, что слёзы ручьём полились. Обхватил он зверя за шею лохматую, лицом к морде прижался, губами – к тёплому ещё чёрному носу кошачьему. - Да я сам тебя люблю, дурака! Не нужны мне никакие богатства, и жизнь моя не нужна больше! Хош я сам об твои когти себе голову сниму? Вешай на забор свой – живи только! Тут стало ему горячо, отбросило в сторону силой неведомой. Откатился, глаза протёр, глядит. А цветок на воздух взлетел и сияет как солнце алое. Над чудищем покружился и на грудь упал, где сердцу быть положено. И такой случился взрыв, как от десяти бочек пороху! Купец от того взрыва сознанье потерял. А когда очнулся, на месте чудища человека увидел – того же, что в зеркале, только дорогой кофтан порван весь и в подпалинах. Подобрался осторожно, в лицо заглянул и ахнул, до чего пригожий молодец. А тот глаза открывает, шепчет удивлённо: - Как же так? Разве так можно? - Получается, можно… - растерялся Мирон. – Ты же сам в прибаутке шутовской говорил такое… - Я же это для смеху. Я ж не думал. - А теперь что думаешь? - А вот что, - улыбнулся молодец, обнял купца и потянул к себе, целоваться. Только сам скоро устал и засыпать начал. А купец всё любуется – налюбоваться не может. Может, и не такой перед ним красавец, что не в сказке сказать, да уж очень родной. Будто три года не чудища морду, а это лицо каждый день видел. - Чудеса, - говорит. - Я думал, ты как расколдуешься, человеком станешь. А нет, остался кот. Слабо улыбнулся милый друг его, снова обнять хотел, да руки упали от слабости, совсем задремал. *** Почесал купец затылок и подумал вслух: - Как же тебя, каланчу такую, до кровати донести? На земле-то застудишься… - Помогу давай! – ответил кто-то сзади. Обернулся Мирон и видит, как входит в ворота тот самый мужичок лысый с бородкой, с большой черной домброй за плечами. - Да не лупай глазищами так - выпадут! – смеётся мужичок. – Ну колдун я, признаюсь. Но не боись, не горный. Я тебе потом всякое расскажу, а пока от помощи не отказывайся. Домишка ваш уже не волшебный, сам каши не наварит, печь не затопит. Одному тяжело будет всё поделать. Хозяин-то до вечера проспит – больше века привычке. Согласился купец. Внесли они спящего в дом, в постель уложили, печь натопили. Пошли дрова рубить про запас, воду носить и еду готовить из того, что в подвалах было. Накидали в чугунок чего-то, в печь поставили вариться, сами сели отдохнуть. - Ну и как жить собираетесь? – спрашивает музыкант, раскуривши трубку местной особой травы. – Вы теперь обычные оба, даже конь твой снова обычный. А лес такой же колдовской. Опасно тут. - Не знаю, - закручинился купец. – Если конь обычный, то до родного моего Петер Бурха далеко. И как я чудище своё там представлю? Но больше идти нам некуда… - Это тебе некуда. А у королевича страна своя, хоть и мелкая. - Он говорил, там другой правитель. - Другой, да дурной. Власть силой взял, правит неразумно, людей тиранит. Народ его не любит, мечтает про старые порядки. - И что с того? - То самое. Я давно там особые песни пою, людей баламучу. Что вернётся де прежний правитель, вот заживём… Собрал уже банду… Не банду – отряд сопротивления! И чудище думаешь куда ночами летало? Всё нам в помощь. Одна беда: королевич наш, хоть и добрый парень, а в правители не шибко годен. Без разумной помощи всё развалит быстрее, чем злобный тиран. Только ему не сказывай… Долго я ему пару подбирал – людей умных, благородных, грамотных - книжку даже напечатал, чтобы со всех земель собирались. Да все лезут бессердечные, одно на уме: чудо-юдо победить, богатства его отобрать и прославиться. А с тобой вишь как вышло. Хоть ты и в политике не смыслишь, а коли поможешь хоть в торговле, и то будет получше. Соглашайся. Родню свою перевезёшь – как сыры в масле кататься будут! Пока трон не захватим, с королевича никто не спросит про невесту и прочее. А там уж придумаем что-нибудь, когда народ наследников затребует. Может, сменим монарший строй на республику! Подумаешь сам, как министром станешь. - А ты? - А я – другим министром. Поговорили они ещё, про всё подробно. Вечером, как проснулся королевич, за ужином ещё обсудили, про всякое сговорились. Отправился музыкант в ближайшую деревню за телегой, чтобы помаленьку богатства вывозить и продавать на нужды отряда сопротивления. Купец и королевич сперва по привычке у камина кальян покурили, про книги поговорили. Только сидели не порознь, а вместе, в одном большом кресле, да через слово целовались. После в спальню пошли разбираться, что и как им теперь можно. А когда вернулся музыкант, нагрузили телегу богатствами и поехали в тайное место встреч его товарищей. Познакомились со всеми, план составили. И стали жить-поживать, добра наживать да делать революцию.