После всего

      Паша стоял у окна и, отодвинув рукой тюлевую занавеску, провожал взглядом отъезжающую машину Костенко. Удивительно, что его не клонило в сон – видимо, сказывался какой-никакой адреналин. Еще бы, столько событий сменяли друг друга в таком темпе, что психика не успевала их обрабатывать в полной мере. Утром прошлого дня Паша очнулся на лавочке в Припяти, вечером уже лежал в психиатрической больнице в Киеве, а сегодня находится в квартире матери капитана КГБ СССР Сергея Костенко. И все это в 1986 году. Юноша отошел от окна, машина уехала, а солнце пригревало через стекло так, что можно было получить тепловой удар. Обведя взглядом гостиную, он ощутил болезненный укол в сердце, вспомнив бабушкину квартиру в Москве. Наверное, можно сказать без преувеличения, что все советские квартиры наших бабушек и дедушек все равно во многом сохраняют тот отпечаток, ту обстановку прошедших времен. Эта атмосфера наполнена теплом и уютом, которым согревала Пашу его бабушка – кажется, что еще секунда, и она позовет его из кухни пить чай с ее фирменными сырниками или пирожками, а еще лучше бутербродами с колбасой. Ностальгически тяжелое чувство в душе было прервано мыслями о еде. Проведя меньше суток в психиатрической больнице, Паша не ел, поскольку было не до того. Слегка дернув головой, он постарался максимально отогнать от себя воспоминания об ужасной ночи, проведенной там в раздумьях – а не лишился ли он рассудка?       Юноша окинул взглядом сервант с посудой, диван, аккуратно накрытый бордовым пледом, и вытащил из кармана деньги, которые дал ему Костенко. Когда-то в учебниках истории, а может и в фильмах, он видел советские рубли, это не стало чем-то неожиданным для него, по сравнению со всем остальным происходящим. Снова мысли вернулись к его жизни, обычной жизни подростка в 2013 году – первый курс университета, тусовки, свидания с девчонками, Леха, с его безудержной тягой к хаосу, родителям…Интересно, хватятся ли они его, что происходит сейчас дома, куда вернуться, очевидно, что невозможно…Тяжелым железным обручем словно сжало сердце в который раз за эти сутки. Парень сел на краешек дивана, зарывшись руками в короткие светлые волосы. Слез уже не было, выплакал все за ночь. В голове мелькали отрывки воспоминаний о его жизни, ощущение беспомощности захлестнуло с головой. Но было в его душе одно еле уловимое чувство, что он там, где ему хочется быть. Это ощущение появилось не сейчас. Оно было с ним с самого начала, с той самой секунды, как он оказался на той лавочке, где его заметил Костенко.       Что именно кроется за этим чувством Паша не мог себе ответить. Как будто первопричина всего происходящего совсем близко, на поверхности – потяни за эту ниточку в своей голове и все станет ясно. Но тщетно, туман не рассеивался и едва уловимое ощущение ускользало при каждой попытке поймать эту нить. Мысли упорно копошились в голове, не желая давать передышку их носителю. Однако, к духовным мукам настойчиво примешивалось и физическое чувство голода, которое спустя какое-то время уже совершенно невозможно было игнорировать, и Паша, с тяжелым вздохом поднялся на ноги, испытав легкое головокружение.        Выйдя из квартиры, парень осознал, что Костенко, в спешке уезжая в Припять, не оставил ему ключи. Аккуратно прикрыв дверь, он решился все же оставить ее незапертой, поскольку чувство голода иногда достигает таких пределов, что начинается нешуточная боль в желудке. Надеясь на хваленую всеобщую советскую безопасность – какая ирония, если вспомнить, что в эту самую секунду происходит с Припятью, Паша сбежал вниз по лестнице, не рискнув пользоваться лифтом – мало ли, еще застрянет, и оказался на залитом солнцем дворе.  Удивительно, насколько теплым был этот апрель. Юноша даже на секунду забыл о своих невзгодах и, прикрыв глаза, подставил лицо ослепительным солнечным лучам. Запах черемухи ударил в нос и на мгновение он испытал такое умиротворение, что показалось, что с ним ничего не происходило и он стоит в своем дворе у своего дома в Москве и сейчас пойдет с Лехой и Настей в кино, а затем и в макдак, разумеется. Снова, в который раз за сегодня, мысли о еде вернули Пашу из грез.        План прост – сбегать в магазин и вернуться в квартиру. Выйдя из-под арки домов, Паша оказался на относительно оживленном проспекте, хотя, по сравнению с движением людей и машин в 2013 году, можно было скорее охарактеризовать это ленивым и размеренным передвижением. Машин было, конечно, меньше, но нельзя сказать, что намного. Скорее их скорость и однообразие и создавало этот контраст с привычной Паше обстановкой. Что касается людей, то те двигались в спокойном темпе, оставляя много свободного пространства вокруг себя. Прожив все свои 18 лет в мегаполисе 21 века, Паша вновь ощутил, что он не в своем времени – кажется, уже пора ему называть вещи своими именами. Мамы с колясками и детьми, пожилые джентльмены с потертыми портфелями и газетами подмышкой, молодые люди в модных потертых джинсовых куртках и с плеерами – все это было одновременно и так знакомо, и далеко. Паша испытал стойкое ощущение, что попал в один из фильмов, которые он часто смотрел с родителями. Родившись в 1995 году, он был рожден уже в другой стране, но разрыв с поколением СССР еще был так мал, что естественно, что подобные фильмы были в его жизни. Признаться, Паша часто испытывал странное чувство, что ему было все это знакомо. Не потому, что родители жили в Союзе, не потому, что фильмы – это просто было в его душе, странное ощущение, что какая-то сила тянет его туда. Не будучи любителем идеологии СССР или просто той страны как таковой, Паша не делился подобными «дежавю» ни с кем. Не считая этих ощущений, ему нравилось время, в котором он живет и в его планы точно не входила жизнь в Советском Союзе.       Очнувшись от своих мыслей, Паша быстро окинул взглядом проспект, отметив здание универмага через дорогу. Однако, это был запасной вариант, поскольку универмаг был большим и многолюдным, а Паша хоть и знал в целом, как и что происходило в советском быту, догадывался, какие продукты можно было купить, но все же не хотел так сходу оказаться в центре этой далекой жизни. Поэтому, пройдя чуть вверх, он наткнулся на вывеску «Продукты» - хоть что-то неизменно, в жилом доме и зашел внутрь.   

***

        Сергей устало потер глаза, остановившись на въезде в Припять. Дорога была перекрыта милицейской машиной, которая по диагонали стояла сразу на двух полосах трассы. Выйдя из автомобиля, Костенко подошел к двум сотрудникам, которые в данным момент разворачивали назад водителя грузовика. До капитана доносились обрывки его возмущения.    - Шо значит нельзя? Вы понимаете, что у мене рейс? Мне велено доставить резину, я шо по-вашему должен робить???   Поравнявшись с ними, Сергей отточенным жестом достал из кармана удостоверение и сунул под нос милиционеру, вытянувшемуся по струнке смирно, как только тот прочитал, что в нем написано.   - Вольно, лейтенант. Мне нужно проехать, откройте дорогу.         Ожидая пока милиционер уточнит по стационарному телефону в патрульной машине можно ли пропустить капитана Костенко и существует ли такой, тот скинул пиджак, закатал рукава рубашки и, облокотившись бедрами на капот, взглянул вокруг. И как будто впервые увидел зеленую апрельскую траву, речную гладь Припяти, которая голубой лентой сопровождала трассу Киев-Чернобыль. Откуда-то доносился стрекот кузнечиков, которые пробудились раньше положенного благодаря жаркой погоде. В голове капитана, заботливо откинутой навстречу теплым лучам, внезапно всплыл образ светловолосого парня, который был отставлен им в Киеве. Интересно, не сбежал ли? Костенко вспомнил, как опрометчиво дал ему денег, а если действительно удрал уже? Неприятное чувство кольнуло в самое сердце, но вовсе не из-за 20 рублей, от отсутствия которых капитан КГБ уж точно не обеднеет. Нет, он четко ощутил болезненный укол из-за собственного нежелания отпускать от себя его.    Он это уже проходил. Перед глазами всплыло воспоминание. Когда-то Сергей Костенко уже испытывал похожее ощущение. Димка Соколов был его однокурсником в академии, с которым у них были на двоих поцелуи украдкой в коридорах ночного общежития, пьяные разговоры, да такие, что душу наизнанку друг другу, а потом горячие губы на его губах, жадные прикосновения и пара отчаянных и нежных ночей. Было ли это чем-то неправильным? Для Сергея – определенно. Неправильным, порочным, недостойным. Он ведь должен Родину защищать от таких как сам. А Димка был словно из другого мира, не как Паша, хотя в этом определенно их сходство. Он уехал потом спустя год, эмигрировал с родителями в США, а Сергей не попытался его остановить, да и стоило ли? Стоило, определенно, но тогда ревностно пропитанный идеей служить Родине юный и твердолобый двадцатидвухлетний Костенко посчитал это трусостью и, ни много ни мало, предательством своей страны. Сейчас некоторые собственные поступки и убеждения мужчине, в силу взросления, уже не кажутся верными. Спустя годы он написал Димке, получив в ответ теплое письмо с приглашением когда-нибудь побывать у него в гостях в Бостоне. Скорее всего это прозвучало как дань вежливости, ну как капитан КГБ СССР может оказаться вдруг в гостях в США, если только не на тайном задании. Но тем не менее в искренности бывшего товарища Сергей не сомневался. Димка всегда был особенным – теплым и в чем-то даже может слишком открытым к людям, про таких говорят душа нараспашку. Те события, те отношения, сначала незаметно, а потом более явно изменили что-то в Костенко. Изменили в его самоощущении. Сначала он злился, презирал себя, ненавидел и даже пытался вступить в долгосрочные и крепкие отношения с девушкой, чтобы избавится от все увеличивающихся вопросов от мамы, коллег, друзей – когда женишься, Сережа? И чтобы себя в первую очередь убедить, что он нормальный, ведь он офицер КГБ, он советский человек, в конце концов.     - Товарищ капитан, товарищ капитан! Назойливый голос патрульного милиционера ворвался и разорвал вереницу картинок воспоминаний. Костенко приоткрыл глаза, глянув на худощавого лейтенанта. - Ну? Уточнили? Могу я проехать теперь? - Никак нет, товарищ капитан.  Бедный милиционер, казалось, побледнел под свирепым взглядом Костенко. - То есть как? Вы понимаете, с кем разговариваете, лейтенант? - Простите, товарищ капитан, но мне было велено передать Вам, что весь ваш состав сегодняшним числом перевели в Киев, а в город приказано никого не пускать. То есть вообще никого – и, наклонившись к Костенко, милиционер испуганно зашептал так тихо, чтобы слышал только Сергей – там авария, сверху говорят, чтоб никаких волнений, но местные наши в милиции говорят, что пожарные оттуда вернулись все красного цвета и рвет их все время, говорят, их и еще пару инженеров со станции сегодня утром спецрейсом на вертолетах в Москву увезли в 6-ю больницу…Пожар что ли такой сильный, но что это за пожар такой-то, что ни ожогов, а кожа вся красная… - Я понял, спасибо, лейтенант.        Коротко попрощавшись, Костенко сел в машину и резко развернул в обратном направлении. В голове крутилось много мыслей. Но самое главное – этот загадочный Павел Вершинин… Неужели он действительно говорил правду про все эти свои перемещения? Сергей уже понял, по описаниям лейтенанта, что никакой это не пожар и уж кто-то, а он точно знал, что в Москву просто так не отправляют. Произошло что-то из ряда вон, о чем умалчивается, но слухи быстро долетят и распространяться, да это уже произошло, что уж там. Тяжело вздохнув, Сергей бросил взгляд на соседнее сиденье, одной рукой открыл пузырек с йодом в таблетках и закинул несколько в рот. Поморщившись от отвратительного привкуса, он увидел через окно машины детей, ловящих рыбу на берегу. Миновав уже половину пути, капитан ехал параллельно Днепру, водная гладь которого искрилась на солнце. Сергею казалось в тот момент, что вся природа замерла. Вся эта потрясающая апрельская погода стала ощущаться чем-то ненастоящим, тревожным, как затишье перед чем-то страшным. Но отчего-то он точно знал, что страшное уже случилось. Как поступить, зная больше, чем нужно, зная со слов свалившегося из будущего (Господи, прости, как это дико звучит) юноши, во что превратится Припять, горячо любимая Костенко Припять? Сергей четко осознавал, что идти наперекор принятой политике «верхушки» нельзя.  С горечью в сердце, он ощущал, что страна, за которую он так боролся своих же людей губит.          Въезжая в город, Сергей вновь вернулся в мыслях к Павлу. Что же с ним делать, как пристроить его в этом чужом для него мире? Почему он так легко поверил юноше – теряет хватку или личные чувства замешаны? Стоп-стоп, какие еще чувства. Парень симпатичный, то есть смышленный, но ему поди и восемнадцати еще нет. Ужаснувшись сам своим размышлениям, Сергей резко затормозил во дворе дома.  Захватив пиджак из машины, он, решительно отогнав от себя непрошенные мысли, пересек залитый солнцем двор и оказался в прохладном подъезде. На первом этаже в небольшом холле стояли несколько цветов в горшках, заботливо принесенных и удобряемых соседкой-активисткой этажом ниже квартиры матери Сергея. Через рельефные прозрачные плиты окна холла все равно пробивались настойчивые лучи. Не дожидаясь лифта, Костенко вбежал по лестнице и осторожно зашел внутрь. Дверь была не заперта, внутри квартиры стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь звуком работающего холодильника и голосами школьников, наслаждавшихся выходным днем. Сбежал-таки – мелькнула не покидавшая всю дорогу из Припяти мысль в голове капитана. И в то же мгновенье едва слышный вздох облегчения сорвался с его губ – парень мирно спал на диване, свернувшись в позу эмбриона и с явным трудом уместив длинные ноги. Попытка проигнорировать непонятно откуда-то взявшееся щемящее чувство в груди обернулась крахом и Сергей, сдавшись, протянул руку и аккуратно провел пальцами по лбу юноши, едва касаясь. Теплота чужого лба - словно разряд тока, в горле вмиг стало сухо. Резко отдернув руку, мужчина сглотнул болезненно сжавшимся горлом.       Ну и вляпался ты, Сережа…