Быть истинным

Шум супермаркета, состоящий из голосов, шуршания тележек, писков касс, сливается в один шелестящий поток. Становится тише, теряется, исчезает. Эйджиро держит в руках упаковку лапши и смотрит на неё, не видя символов и картинок. Просто смотрит, не отрываясь, а мыслями в это время далеко настолько, что не сразу слышит голос, долго и настойчиво зовущий его: – …шима-кун? Киришима-кун! Эйджиро вздрагивает, роняет несчастную пачку, бросается поднимать. И лишь когда его пальцев нечаянно касаются чужие, крепкие, посеченные шрамами, он, подняв глаза, наконец, возвращается в реальность. – Оу… – неловко улыбаясь, произносит он, – прости, Мидория. Я просто задумался. Длинное синее пальто с жёлтым узором под граффити. Белый пушистый шарф, обмотанный вокруг шеи в несколько слоёв. Всё те же неизменные веснушки, яркая зелень глаз. Сколько лет они уже не встречались? Года три точно, если не больше. Разные агентства на разном конце города, разные миссии. Ежегодное награждение героев в этом году Эйджиро пропустил, в прошлом всё было как-то суетно из-за журналистов, облепивших со всех сторон и желавших выведать подробности отношений с Бакуго. В общем, не до дружеского общения. Тем более что с Мидорией они сильно друзьями никогда и не были. Но Эйджиро всё равно цепляется за их разговор. Задаёт вопросы, улыбается, шутит. Слушает про жизнь Изуку с Тодороки и отстранённо думает, что вот это, наверное, и есть идеал. Вот у этих двоих всё хорошо, с первого взгляда понятно. Герой Шото – альфа из любовных романов. Он терпеливый, понимающий, заботливый. С Мидории пылинки сдувает, и на каждом ток-шоу смотреть на этих двоих сплошное удовольствие. У них, похоже, всё просто, размеренно, стабильно и гармонично. Не то, что вечные качели у них с Бакуго. – Ну, ладно, – мягко сворачивает разговор Мидория. – Меня дома Шото ждёт. Ты заходи как-нибудь в гости, побол… – Можно сейчас? – Что?.. Эйджиро проклинает себя, чувствует, как внутри зарождается дрожь. Но упрямо повторяет: – Можно сейчас? К вам. Зелёные глаза на миг расширяются, но, как истинный герой, Мидория берёт себя в руки тут же. Теплеет взгляд, мягче становится голос. – Конечно. Пойдём. Эйджиро чувствует, видит всю эту геройскую школу. Он сам про-герой, он сам этими техниками владеет. Для Мидории он сейчас – жертва, тот, кому нужна помощь, кого нужно защитить. И потому герой Деку, беззаботно болтая, поддерживая его под руку, направляется к выходу. Очень профессионально, умело отсекает от потока толпы. Усаживает в такси, незаметно, отработанным движением пристёгивая. Сам садится рядом, смотрит только в глаза и говорит, говорит, говорит. А Эйджиро понимает, что без этого разговора бы сорвался. Дышит, хватает ртом воздух, но всё равно пытается делать вид, что он в порядке. В полном порядке, в полном… – Прости, – голос Тодороки – это следующее, что возвращает Эйджиро к реальности. – Я сейчас переоденусь. Киришима замечает, что альфа, оказывается, в лёгком домашнем халате. Светло-голубом, в традиционном стиле, наспех перетянутом длинным поясом, который грозит развязаться в любой момент и явить намного больше, чем Тодороки планирует показывать. Да уж, Эйджиро в этом доме явно не ждали. – Рулет будешь? Мидория хлопочет на кухне, и Киришима отмечает все милые детали. Парные чашки. Парные тарелки. Отдельно стоящий в углу сервиз для чайной церемонии – явно хобби Тодороки. И стаканы из лимитированной серии, с лучшими героями прошлого десятилетия. У них с Бакуго тоже такие есть, только одного не хватает – Эйджиро нечаянно разбил, когда мыл, умудрился пропороть себе руку. А Бакуго, ворча и ругаясь, потом обрабатывал и заклеивал рану. Хмурился и называл Эйджиро идиотом. И две недели мыл всю посуду только сам. – На завтра обещают снег, – Тодороки садится за стол, одетый гораздо более прилично. Поправляет лезущую в глаза чёлку, тянется к чашке. Эйджиро заставляет себя присоединиться к разговору. Втягивается в него, надевает маску. Говорит про погоду, про последние миссии, про общих знакомых. Пьёт зелёный чай, жуёт рулет, не чувствуя вкуса. – Это доставка, – комментирует Тодороки звонок в дверь. Уходит, а возвращается с полным пакетом душисто пахнущих коробочек китайской еды. Он, переговариваясь с Мидорией, расставляет их на столе, раскладывает палочки. А у Эйджиро скручивает внутренности в спазме, болезненно сжимается желудок. Он бежит в ванную, по пути свалив с грохотом стул. Падает на колени перед унитазом и, едва успев склониться, извергает обратно фонтаном и чай, и рулет, и бог знает что ещё. Тяжело дышит, дрожит, хватает ртом воздух. И через бесконечность, когда приступ немного отпускает, поднимает, наконец, голову и встречается взглядом с перепуганным Мидорией. – К-киришима... – запнувшись, шёпотом выдыхает тот, – неужели ты?.. Они снова сидят на кухне. Китайская еда изгнана на балкон, а стол после неё тщательно вымыт. Для проветривания открывали окно, но, опасаясь сквозняка, закрыли тут же, стоило Эйджиро вернуться на кухню. Перед ним с опаской поставили чай, но рулет снова предлагать не решились. И смотрели теперь как на хрустального, и у Деку глаза были огромные, в пол-лица. – Я залетел, – обречённо констатирует Киришима, хотя это, в общем-то, явно было понятно всем присутствующим. – Я не хочу об этом говорить. И детей не хочу. А без разрешения Истинного здесь аборт мне никто не сделает. И даже если в Европу поехать и там сделать, никогда больше вернуться не смогу, потому что… – Киришима… Пальцы Мидории, которыми тот сжимает руки Эйджиро, дрожат, будто в квартире лютые холод. И сам герой Деку белый, как полотно, а изумрудные глаза на этом фоне словно светятся. – Ты… побудь пока у нас, ладно? Тебе надо немного успокоиться. Эйджиро, стиснув зубы, кивает. Нервно вздыхает, душит слёзы, которые, оказывается, текут у него по щекам. Пытается пить чай, но больше расплескивает. Тодороки, не говоря ни слова, вытирает со стола горячие лужицы. – Ты – альфа. Звони Каччану, – дрожащим шёпотом выдыхает Изуку, когда они с Шото выходят из кухни ненадолго. – Я хочу видеть его прямо сейчас. Феромоны Мидории душат – редчайший случай, Шото за все годы их отношений считанные разы такое чувствовал. И да, его омега серьёзен. А сам Тодороки, похоже, на грани разборок с другим альфой. Впервые не из-за своего собственного омеги. Потому что он, вообще-то, догадывается, каким способом Бакуго, наконец, добился от Киришимы потомства – так же, как ставил метку. И не хочется думать, что после течки, в которую омеги ни черта не соображают, есть ещё несколько дней, чтобы, придя в себя, экстренно выпить таблетку. Но этих дней Киришиме не дали. Что творилось в то время у этих двоих дома, Тодороки боится думать. Потому что он, как про-герой, встречался пару раз во время заданий с насильственным оплодотворением и удержанием беременных омег всякими маньяками. Худшие дни, худшие смены худшие воспоминания за всю его жизнь – Бакуго, – Шото говорит это спокойно, без малейших эмоций. Но не успевает больше сказать ничего, потому что в динамике раздаётся рык, от которого сущность альфы мигом подбирается и готовится к атаке: – Он у вас?! Скажи, чтобы не смел уходить. Отпустите его – я вас убью, ясно?! Буду через полчаса. Шанса ответить, конечно, Тодороки никто не даёт, и он, взглянув на потемневший экран телефона, тяжело вздыхает. Он видит сценарий сегодняшнего вечера так, будто лично его написал. И ничего хорошего его не ждёт. Завтра придётся извиняться перед соседями, и, помимо Изуку, успокаивать и защищать ещё и чужого омегу. К тому же, беременного. Шото ведь не собирается Киришиму отдавать, если тот хоть заикнётся, что возвращаться не хочет. Если Бакуго решит устроить бой – он его получит. Но он и пальцем больше до Киришимы не дотронется, если худшие предположения Шото верны. А вероятность того, что они верны, к сожалению, близка к ста процентам. – С дороги! Это вместо приветствия. Рык, волна феромонов, демонстрация клыков во всей красе. Бакуго, вообще-то, на вершине топа самых невыносимых альф, которых Шото встречал за свою жизнь. Исключительно наглый, дерзкий, агрессивный и категоричный. У него весь мир – чёрное и белое. И Шото, который предпочитает покой и тишину, с ним таким сложно. – Я тебя не приглашал, – спокойно отвечает Тодороки, скрещивая руки на груди и небрежно прислоняясь к дверному косяку. – И я не уверен, что твой омега хочет тебя видеть. – Это ты правильно заметил, – в глазах у Бакуго ад, – он – мой омега. – Он не твоя собственность, – вздыхает Шото, искренне не понимающий, почему в современном мире ещё надо озвучивать такие простые истины. – И пусть по закону за насильственное оплодотворение тебе, в виду вашей истинности, ничего не будет, но я найду, за что ещё тебя посадить. Веришь? Ага, вот так тоже можно. Без рыка, без попыток затопить всё вокруг запахом своей доминантности. Шото – ребёнок двух серьёзных кланов. У него родословная, деньги и влияние. Которыми он предпочитает особо не бравировать, но сейчас, кажется, без этого никак. Хотя он не ожидал, что Бакуго действительно притихнет. – Насильственное… что?.. – севшим голосом выдыхает тот, бледнея. И даже дёргается так, будто собирается отступить на шаг. Но потом берёт себя в руки и тихо, почти без агрессии говорит: – Пусти меня к Эйджи. Так, что и у Шото внутри отпускает, что-то, что было натянуто до предела, будто струна. – Будете говорить при нас, – не спрашивает, а требует он. И Бакуго, кивнув, разувается в прихожей. – Эйджи… Киришима, сидевший на кровати – комок противоречий. Он вскидывается, реагируя на родной голос, но одновременно весь будто сжимается, пытаясь стать как можно меньше и незаметнее. Смотрит на миг Бакуго в глаза, но взгляд быстро отводит в пол. Сжимает руки в кулаки, с шумом выдыхает. И Бакуго замирает на пороге. А когда за его спиной бесшумной тенью появляется Мидория, пытаясь заговорить, жестом его останавливает. – “Принудительное оплодотворение” – так это Половинчатый назвал, – Кацуки недобро усмехается. – Не хочешь прокомментировать? Что ты им тут нарассказывал? Киришима отворачивается, комкает руками простынь. В его запахе столько горечи, что Тодороки едва сдерживается – ему хочется эту омегу обнять. Прямо при своём Истинном, наплевав на правила. Полный дурдом. – Баку, я… не хочу, – наконец, тихо-тихо выдыхает Киришима, и Тодороки с Мидорией спешно переглядываются, без слов пытаясь решить, что делать. – Какой из меня родитель? Рожать. Это какой-то сюр. – Кесарево тебе сделаем, – голос Бакуго идеально спокоен. – Если ты боишься самого процесса. – Я не боюсь! – Эйджиро вскидывается на кровати, обнажает клыки. – Я просто не готов! Я не могу… – А убить наших детей, значит, можешь? – Бакуго, это дешёвая манипу… – Заткнись. Кацуки рычит это в сторону Тодороки, даже не оборачиваясь. Он не сводит с Киришимы взгляда, а тот боится смотреть ему в глаза. Он вдруг тихо, жалобно скулит, и губы его дрожат. – Эйджи… – вдруг очень проникновенно, интимно произносит Бакуго, – ты же сам хотел. – Да! Потому что все вокруг трындят только о том, что нам уже пора! Мои родители, твои родители, наши друзья, врачи в больнице! Я каждый день это слышу минимум раз! Даже от совершенно незнакомых людей, которые почему-то решили, что могут мне раздавать советы. У большинства наших сокурсников дети есть, у Нейто вообще трое! И я подумал, что ну, наверное, надо попробовать, и поэтому… сказал тебе. Но двое, Баку! Двое! Сразу! Я так не могу, я не хочу… Тодороки чувствует, как ему разом становится плохо. Но он задвигает это чувство максимально далеко, потому что в тот же момент ощущает, какой неисчерпаемой болью пахнуло от Изуку. Тот стоит белый, и огромными, весенне-зелёными глазами смотрит на Киришиму. – Эйджи, послушай… Я за эти годы смирился с твоим выбором. Я смирился, что не стану отцом. А потом ты сказал мне, что хочешь попробовать, и теперь у нас двойня, и ты говоришь, что собираешься… Среагировать на это не успевает никто. Бакуго ещё не договорил, Тодороки боролся с противоречиями внутри, Киришима, опустив голову, молча слушал. А Изуку подлетел к нему, сам не свой, и резко, хлёстко, больно отвесил такую пощёчину, что голова Эйджи мотнулась в сторону. – Вон! – рычит Мидория, и его ярость душит так, что затихает даже Бакуго. – Вон отсюда! Тодороки дёргается, чтобы как-то прийти на помощь, хотя внутри понятия не имеет, что вообще может сделать. Но замирает, прибитый в месту взглядом своего омеги. Что ж… иногда альфе надо просто заткнуться и подчиниться. – Мидория, ты… – Идём. Бакуго тянет Киришиму за локоть и тот, ошарашенный, поднимается с кровати без лишних вопросов. Он с испугом и недоумением скользит взглядом по Изуку, который, не глядя на него больше, тяжело дышит, пытаясь успокоиться, и сжимает кулаки. – Я не… – Потом объясняю, – едва слышно шепчет Бакуго ему на ухо, подкрепляя свои слова тихим успокаивающим рыком. А потом практически полностью сам одевает и обувает своего омегу – хоть как-то в себя Эйджиро приходит лишь когда тот тянется, чтобы завязать его массивные берцы с металлическими носами. Дверь в квартиру захлопывается чуть громче, чем стоило бы. У всего диалога, у всей ситуации результат со знаком “минус” – ничего хорошего от неё не получил никто. И Мидория стоит молча, а Шото не знает, что и как ему сказать. – Мне надо подышать, – неразборчиво мямлит Изуку и, фактически, сбегает на балкон. Ну… Шото предполагал, что однажды они дойдут до этой точки. Это они ещё довольно долго продержались. Пять лет почти – вполне неплохо. И он не сомневается в своих чувствах, не сомневается в чувствах Изуку. Просто, наверное, жалеет о том дне, когда они решили попробовать. Тогда казалось, что попытаться гораздо лучше, чем не пытаться вовсе. Но никто не сказал им, что неудачи буквально будут убивать их отношения. Медленно, месяц за месяцем. Сжирать маленький кусочек большого пирога их счастья каждый раз, когда Изуку выбрасывает в помойку очередной отрицательный тест. – Я повёл себя глупо, – разбито улыбаясь, выдыхает Мидория, когда Шото присоединяется к нему на балконе. – Я понимаю, что для Киришимы это проблема, а я её обесцениваю и… – Мы не на зачёте по психологии, – обрывает его Тодороки. – И не на миссии по спасению. Ты можешь чувствовать то, что чувствуешь. Ночной город растекается перед ними акварелью по мокрому листу: кляксы фонарей, кривые плавные линии дороги, всплески фар проезжающих внизу машин. Пахнет сухой пылью, немного бензином, чем-то слегка сладковатым. Холодный воздух забирается под тонкую ткань футболки и штанов, ползёт по коже змеёй. У Изуку по рукам – мурашки. Много-много мелких пупырышков, над которыми поднимаются тонкие светлые волоски. И Шото гладит их, скользит ладонями. Прижимается к Изуку ближе, обнимает, утыкается носом в шею. Я люблю тебя Но он не знает, имеет ли право сейчас об этом говорить. Его омега страдает из-за него. Из-за его неполноценности и слабости Изуку сейчас здесь, в этой точке. У него могли бы быть дети. Уже, может быть, несколько. Не надо было отнимать у него эту возможность. Не надо было ходить тогда в клинику и давать ему надежду. – Я больше не буду пытаться. Шото вздрагивает от этих слов, неосознанно сжимает Изуку в объятиях чуть сильнее. – Это всё не делает нас счастливыми, – продолжает он. – А я очень хочу быть счастлив. С тобой. – Да. Изуку придвигается ближе, кутается в объятия своего альфы, как в пальто. Дышит глубоко, размеренно, прикрывает глаза. И замирает, застывает в этом мгновении. Но потом объятия переходят в поцелуи. Они оба не понимают, как так получается, но не могут остановиться. Изуку целуется жадно, голодно, мокро. Тяжело дышит, языком цепляет острые клыки, урчит. Шото подхватывает его под бёдра, легко приподнимает, отрывает от пола, даёт обвить ногами себя за пояс. – Идём в дом, – тихо шепчет он в тёплые губы. И Изуку кивает, цепляется за его плечи. А перед соседями да, потом придётся извиняться за шум. Но вовсе не из-за драки с Бакуго. ****** Утро пахнет морским солёным бризом, немножко водорослями, густым запахом свежей листвы. Шото поправляет плед, который укрывает их с Изуку, и поудобнее устраивается в кресле на террасе. В рёкане тихо – в такую рань не встают даже герои. И тишина эта хрустальная, абсолютная, уютная. Мидория, тихонько посапывая, дышит ему в шею. То ли взбудораженный вчерашней суетой, которая неизбежно сопровождала заселение, то ли обилием запахов, от которых со времён Академии уже давно отвык, его омега этой ночью спал отвратительно. Ворочался, вздыхал, то раскрывался, то кутался. И в итоге Шото, устав всё это терпеть, подхватил его на руки и, не слушая протесты, вынес на террасу рёкана. И это было правильным решением. Сначала они смотрели на предрассветное сумеречное небо, на угасающие звёзды. А потом Изуку, наконец, провалился в сон, а Шото, как порядочный альфа, остался его охранять. После городской суеты тишина утреннего пригорода – именно то, что нужно. Не слышно машин и голосов, лишь шелест листвы, а затем, ближе к рассвету, голоса птиц. Стоило лишь первым трелями зазвучать – и с ними появились Кёка и Дэнки. Последний отчаянно зевал и вид имел весьма помятый. Но за своей девушкой шёл беспрекословно, явно не собираясь отпускать её на утреннюю пробежку в одиночестве. Завидев Шото, парочка хотела было поздороваться, но, вовремя увидев спящего Изуку, ограничилась кивками. Тодороки наблюдает, как они сначала медленно идут, а потом убегают прочь. Становится теплее, светлее, и вскоре Изуку, завозившись, сбрасывает с себя плед. Лучи рассвета золотят его кожу, и веснушки кажутся каплями солнца. Шото, воспользовавшись моментом, вдыхает полной грудью его запах – прохлада мяты и горечь грейпфрута, покрытые лёгким инеем. Иней – это то, что появилось от него самого, метка альфы. И, наверное, почти невозможно признаться, насколько же он гордится тем, что на Изуку именно его запах. Возвращаются с пробежки Кёка и Дэнки, оба запыхавшиеся, но жутко довольные. Шото гадает, когда уже, наконец, Дэнки решится сделать предложение – ясно же, что не откажут. – Красивая пара, да? – О, ты проснулся. – Спасибо, – невпопад откликается Изуку, и, сам это понимая, сонно поясняет: – Что принёс меня сюда. Я уснул как убитый. Изуку встаёт, потягивается, и тут же, опомнившись, обматывает плед вокруг собственных бёдер: вместо пижамных штанов на нём трусы, а он не из тех, кто готов светить перед всеми своими телом. И Шото этот расклад вполне устраивает. Они поднимаются наверх, в свой номер, и плед тянется за Изуку по полу, делая его похожим на привидение. А когда спускаются, в общей столовой на первом этаже уже собрались все. – Кофе, конечно, прям такой себе. – Соус передай. – Ты омлет пробовала? – По прогнозу на послезавтра дождь. – Нигде не могу найти верх от купальника. – А я тебе говорил, что… – Доброе утро! – Изуку на миг становится центром всеобщего внимания, и, обнаружив это, смущённо хватается за низ собственной футболки. Впрочем, быстро понимает, что особого дела до него никому тут нет, все слишком заняты чем-то своим . Они завтракают под пустые разговоры ни о чём конкретном. А потом, собравшись вокруг одного стола, обсуждают программу эко-фестиваля, куда по чуть-чуть пригласили героев со всех агентств Токио. Тодороки кажется, что это лето – лучшее из всех, что были у них с Изуку за последние годы. Это странно и нелогично, но когда он видит своего омегу, у ног которого плещутся ласковые тёплые волны Юигахамы, на душе вдруг становится спокойно. Всё у них будет хорошо – казалось бы, необоснованная уверенность переполняет. А Изуку, беззаботный и счастливый – яркий, словно само побережье, море, солнце. Он, в своей футболке с пальмовыми листьями, широких спортивных шортах, в свободно болтающихся сандалиях идеально вписывается в пейзаж. Он смеётся – и на лицах у других расцветает улыбка. Пока он вещает что-то восторженно раскрывшим рты младшеклассникам, участникам фестиваля, на него накатывает одна чересчур дерзкая волна. Всплеском лижет ноги, рассыпается брызгами, и Изуку вскрикивает от неожиданности и убегает от неё, хотя уже бессмысленно. – Так, что у нас следующее?.. Он жадно пьёт воду, утирает рот тыльной стороной ладони. И следующий час, пока, разбившись на команды, герои вместе с детьми лепят фигуры из песка, у Шото никак не получается сосредоточиться на своём задании. У них с малышнёй дельфин, это не должно быть сложно. У Изуку – черепаха. Но пока его омега старательно лепит заднюю лапу, Шото залипает и почти забывает, что ему доверили самое важное – плавник. Он не может понять, что его так отвлекает. С Изуку они вместе каждый день, да и на море уже ездили. Просто на этот раз всё как-то гармоничнее, спокойнее. Внутри чувство такого комфорта и удовлетворения, которого не было уже давно. А ещё миллион пошлых мыслей в голове. Он хочет Изуку на песке. На шезлонге. В море. В раздевалке. Да хоть прямо здесь, при всех. Хотя бы обнять, прикоснуться, погладить, поцеловать. Стать ближе и не отпускать. Лепить с ним эту чёртову черепаху вместе, разогнав малышню. Эко-фестиваль – это здорово, конечно. Но побыть наедине, как сегодня утром, тоже было бы хорошо. Под солнцем, на пляже, наслаждаясь тишиной, теплом и шумом волн. В последнее время, как будто, у них было не особо много времени друг на друга. То одна миссия, то другая. Месяца полтора назад у Изуку вообще случился полный завал, и даже одна очень серьёзная драка, в которой, к счастью, он сам не пострадал. Так что от времени наедине Шото бы не отказался. Чтобы только они вдвоём, чтобы можно было сколько угодно трогать, обнимать, вдыхать горьковато-мятный запах. И показывать Изуку, как сильно он его любит. – Финальная эстафета! – объявляет ведущий фестиваля в рупор. И команды выстраиваются на заранее приготовленном рубеже. Солнце припекает, начинается полуденный зной. Зрители обмахиваются веерами, тянут лимонад из толстых трубочек. – Ты в порядке? – спрашивает Шото перед стартом. – Ага, – Изуку делает большой глоток воды. – Только жарко. – Держи, – Тодороки протягивает несколько кубиков льда, и его омега с благодарностью их принимает, катает по лицу, счастливо вздохнув. Шото – очень плохой альфа. Потому что это был тот момент, когда он должен был понять всё. Остановиться, остановить Изуку. Уволочь его прочь с пляжа, спрятать в прохладе ближайшего кафе. Но он этого не делает. Соревнования начинаются, Изуку убегает вперёд, следом за ним уносится толпа малышей. И когда Шото, нагнав, врывается в эту толпу, он понимает, что та уже никуда не бежит: они стоят, испуганно переговариваясь, над бессознательным телом. Над телом его омеги. ******** – Ты слишком преувеличиваешь. Это просто переутомление. Я ночь не спал, и… – Помолчи, пожалуйста. По меркам их отношений это было не просто грубо, а очень грубо. Изуку обиженно замолкает, а Шото тут же пожалев, спешно извиняется. Он злится не столько на своего омегу, сколько на себя лично. Он в этих отношениях альфа, он должен заботиться о том, чтобы с его парой всё было хорошо. И вот они в больнице, сидят и ждут приёма. – Вы хотите, чтобы ваш альфа подождал в коридоре? Вопрос стандартный, но Шото он триггерит. Он сейчас на взводе и врач, судя по мягкой извиняющейся улыбке, это чувствует, но уступать не собирается. Таковы правила – никакого давления. Омеги податливы, им по природе положено. Даже самые упрямые и дерзкие из них не справятся, если альфа выпустит на волю свою сущность и чего-то потребует. Отношения, конечно, так не строятся, и на диктатуре далеко не уедешь, но Шото, как герой, примерно представляет, с чем приходится сталкиваться докторам во время работы. Поэтому усилием воли сдерживает себя, давит на корню желание зарычать и высказать всё своё негодование. Он просто смотрит на Изуку, а тот, понимая его состояние, ободряюще переплетает их пальцы. – Мы пойдём вместе, – отвечает тот. И врач, кивнув, проводит их а кабинет. Там, среди белых, стен, увешанных плакатами, среди стерильных инструментов, перчаток, масок, окутанный со всех сторон запахом дезинфицирующих средств, Шото чувствует себя тревожно. Он не любит больницы, это с самого детства пришло. Если ты в больнице – значит, ничего хорошего. По приятным поводам в такие места не ходят. И потому он сидит как на иголках, пока его омеге задают стандартные вопросы о здоровье и самочувствии, пока меряют давление, ощупывают и осматривают. И немного отвлекается от мрачных мыслей лишь на вопросах о половой жизни, когда Изуку, краснея, тихо отвечает, что они близки несколько раз в неделю. – Похоже, у вас действительно просто переутомление, – заключает врач. – Мы возьмём анализ крови на всякий случай. Результаты вы можете подождать в коридоре, это займёт около получаса. Либо можете поехать домой, мы пришлём на почту. – Давайте подождём, – отвечает Изуку, хорошо зная своего альфу. Не поедет тот сейчас никуда, пока ему не скажут, что всё в порядке. Шото – немножко паникёр, когда дело касается здоровья его пары. И лучше посидеть здесь с ним, в больнице, чем ехать в такси и наблюдать, как тот каждую минуту обновляет почту и ждёт входящего. – Я же говорил, что всё со мной в порядке, – улыбается Изуку, когда они выходят в коридор. – Там просто жарко было. Надо было кепку надеть хотя бы, а я так бегал. Вот солнце и напекло. – Будешь сок?.. – Шото тактично показывает, что не готов сейчас на тему “в порядке” рассуждать. И вскоре они сидят на скамейке в коридоре, возле автомата, неспешно опустошая покрытые капельками баночки. Шото долго себя сдерживает, помня о приличиях и правилах поведения на публике. А потом, послав всё к чёрту, притягивает Изуку к себе, утыкается носом ему в шею и тихо урчит, чуть царапает клыками кожу. И по телу мурашки, когда в ответ обдает горько-мятной прохладой: Я здесь, я с тобой, я твой Проходящая мимо молоденькая медсестра, немеченная омега, смотрит на них с лёгким осуждением. – Господин Мидория Изуку?.. Вас приглашают в кабинет. Шото старается себя не накручивать, но получается так себе. Им же просто объявят результаты, так? Здесь нечего боятся или опасаться. Изуку скажут попить какие-нибудь витаминки, посоветуют побольше спать и отдыхать в целом. Шото пошлёт на хер всех и возьмёт им отпуск на несколько дней. Поедут куда-нибудь на Сикоку, будут посещать храмы и любоваться древней архитектурой. Все восемьдесят восемь*, конечно же, обходить никто не собирается, но несколько глянуть можно, ради интереса. Там тоже есть отличные пляжи, и там… – Когда была ваша последняя течка? – спрашивает врач, перед которым лежит несколько распечаток. – Месяца три назад. Вам нужно точную дату? – Да, пожалуйста. Шото немножко смущается. Вопрос, наверное, для омег обычный, но всё равно неловко. У Изуку с течками всё хорошо, раз в четыре месяца как по часам – с тех пор, как он бросил подавители и обзавёлся истинной парой. Как раз подходило время, когда Шото должен снова начать чувствовать его запах интенсивнее и в предвкушении облизывать по ночам клыки. Конечно, секс с Изуку хорош в любой день, но течка, выпускающая на волю инстинкты, добавляет остроты. Шото не признается в этом, но он любит, когда его обычно сдержанный и смущающийся омега бесстыдно прогибается в спине, раздвигает шире ноги, подставляет сочащуюся смазкой тугую дырочку и, всхлипывая, просит вставить ему и трахнуть. – Вы беременны. Мир замирает, и сердце Шото перестаёт биться. Изуку, сидящий рядом, бледнеет и забывает, как дышать. А врач, истолковав их шок по-своему, аккуратно начинает: – Возможно, вы не предохранялись в прошлую течку. Или, если даже предохранялись, иногда бывает, что, забывшись, пары упускают какой-то момент. Даже маленькой капли спермы достаточно, чтобы беременность стала возможной. Поэтому, если вы не хотите… – Проверьте ещё раз, – голос Изуку каркающий, сухой. – Это анализ крови, – чуть раздражённо отвечает врач. – В таких вопросах он не ошибается. Но, если хотите, можем сделать УЗИ. Вы как раз, предположительно, на том сроке, когда его стоило бы сделать в любом случае. Пока они идут по коридору в нужный кабинет, пока ждут специалиста, они больше не произносят ни слова. Но Шото чувствует всё, что не сказано, в густом, плотном запахе Изуку, и впервые от мятно-цитрусовых ноток тошнит. Не от отвращения – от волнения. В этом запахе омеги отчаяние смешалось с надеждой так, что колотит. И никогда не отличавшемуся кровожадностью Тодороки искренне хочется убить идиота врача. Потому что тот не понимает. А эта ошибка, которую большинство парочек не приняли бы всерьёз, которую рассказали бы со смехом всем родственникам, может его Изуку сломать. Ведь альфы и омеги, особенно истинные, без проблем заводят столько детей, сколько пожелают. И их окружение – лучшее доказательство. У Нейто трое, и, говорят, будет четвёртый. Бакуго и Киришима, толком не стараясь, с одной попытки заделали сразу двойню. Это – то, что значит быть Истинным. Для всех, кроме их пары. – Ваш альфа будет присутствовать? – Если нам сегодня ещё раз зададут этот вопрос!.. Шото рычит, и пожилая омега, которая должна была делать УЗИ, ойкает и отступает назад, пришибленная его яростью. Изуку хватает его за руку, пытаясь образумить, а он прежде, чем успевает подумать, скалится на него. И в весенне-зелёных глазах шок, потому что это, может быть, нормально для многих пар, но для них никогда. Шото не рычит на своего омегу. Он не показывает, кто тут главный, демонстрируя выпирающие клыки. Это простая, примитивная демонстрация силы: Заткнись и подчиняйся. Я могу тебя убить в любую секунду. – Прости… – выдыхает Шото едва слышно. И тут же закрывает лицо руками, дрожа. – Давайте просто покончим с этим, – твёрдо произносит Изуку, и в этот момент он сильный. И Шото становится стыдно, что он сам, рядом с ним таким, бесконечно жалок. Изуку ложится на кушетку, без промедления и без лишних слов приподнимает футболку и приспускает ниже шорты. Слегка вздрагивает, когда по его совершенно плоскому животу размазывают гель. И, не выдержав, прикрывает глаза. Тишина убивает. Она похоронная, абсолютная. Словно заложило уши, как на глубине. И Шото не слышит даже своего дыхания. – Так, ну, четырнадцати недель ещё нет. Кровь сдать успеваете. Сейчас, пока он повернулся удачно, измерения сделаю. Горло перехватывает так, что физически больно. И, похоже, не у него одного, потому что Изуку хрипит: – Он?.. – Ну, это я просто так, – хихикает врач. – Пол, конечно, ещё не видно. Сердечко хотите послушать? Давным-давно, в детстве, Шото на приёме у врача воткнули в уши фонендоскоп и тихонько постучали пальцем по мембране. Ему просто было любопытно, как это, а мама уговорила доктора позволить. И тот звук, который сейчас наполняет кабинет, на это максимально похож: пульсирующий, чуть бьющий по ушам. Изуку лежит на койке, широко распахнув глаза и боясь даже моргнуть. А Шото вдруг падает перед ним на колени, хватает за руку и целует изрезанные шрамами пальцы снова и снова, без остановки. И не сразу понимает, что по щекам текут слёзы. Слова врача он потом уже слышит как-то выборочно, смазано, ничего не соображая, но выхватывая самое основное: норма, норма, норма. Он был очень небрежным альфой. Он Изуку совершенно не берёг эти месяцы. Он отпускал его на миссии. Он позволял не спать ночами. Они часто заказывали то пиццу, то китайскую еду. Он не помнит, пили ли они, но очень может быть, что да, и поэтому… – По всем измерениям всё в норме, – подытоживает врач. – Завтра утром ещё кровь сдадите, посмотрим. Но на вашем месте я бы не беспокоилась: вы оба очень молодые, вы в истинной связи, УЗИ у вас хорошее. Отдыхайте, избегайте стрессов, полноценно питайтесь. И всё будет нормально. Шото не знает, как они добрались до выхода из больницы, кто кого вообще довёл, кто вызвал такси. Наверное, всё-таки он, потому что когда они были вместе, это была его зона ответственности. Он не мог отпустить руки Изуку, и, одновременно, не мог посмотреть ему в глаза. Он сидел в салоне авто, замерев, будто ледяная статуя. Пока ему на плечо не опустилась вдруг лохматая голова. – Мне сказали полноценно питаться, – произнёс Изуку. Опустив взгляд, Шото увидел, что он мягко, чуть хитро улыбается. – Когда приедем, купи мне малины. И персиков. – Я тебе что угодно куплю, – искренне выдыхает Шото. – На другой конец света полечу за чем-нибудь, если захочешь. – На другой конец не надо, – немедленно откликается Изуку. – Хочу, чтобы ты был со мной. – Спасибо. Шото выдыхает это – и чувствует, как понемногу его отпускает и реальность начинает стучаться в сознание. Он боится верить, боится надеяться, боится будущего. У него слов не хватит описать, как он благодарен Изуку за всё, что тот для него сделал, сколько преодолел. Поэтому просто “спасибо”. Остальное он докажет делами. – Ты так говоришь, как будто я один в процессе участвовал, – фыркает Мидория и устраивается в его объятиях поудобнее. Таксист косится на них с интересом, но ничего не говорит. Они едут до станции, а оттуда, на поезде, домой. Возвращаются в свою небольшую квартиру в Токио, куда переехали сразу после Академии. Они съедут отсюда через три месяца, когда закончат обустраивать дом. А потом встретят там самую тёплую и яркую зиму – в их жизнь войдёт тот, кого они вместе привели в этот мир. И больше их никогда не будет просто двое. Конец экстры.