Лишь на мгновение

Я помню нашу встречу. Встречу глазами. Ты тогда мне показался маленьким котёнком. Хах, забавно. Ты всегда считал меня большой и суровой собакой.

Большой пёс и маленький котёнок.

Это было обычное сентябрьское утро. Я без настроения шёл на учёбу. Хотя, ничего удивительного — я всегда без настроения. Как только я переехал в город, чтобы продолжить учёбу в элитном институте, то не смог обзавестись нормальными друзьями, кои у меня были в школе и колледже в пригороде. Они меня знали чуть ли не с детства, а здесь я сразу предстал им суровой и каменной глыбой. Поэтому я никому не понравился, были, конечно, индивиды, которые общались со мной, но не более. И сейчас, в свои 24 года жизни, я являюсь старшекурсником и буду учиться ещё год, прежде чем начну строить своё будущее. Ах да, меня зовут Россия. И по меркам некоторых, немного странный, ибо, являясь альфой, меня никогда не интересовали омеги. Да и вообще, отношений не хотел. По шутке однокурсники называли меня асексуалом или «Одиноким волком». И ведь знают, что я ничего им не сделаю. А зачем? Я защищаю только омег от похабных альф. И уж поверьте, в этом прогнившем месте их пруд пруди. Правда, количество их не очень приемлемых проделок с моего появления поубавилось, но случаи все же были. Как-то, Германия, мой соратник и собутыльник (и единственный, кого я могу назвать другом), говорил, что у меня нюх на такое. Появляюсь в нужное время и в нужном месте. Считаю это бредом, просто так совпадает, что я единственный, кто ломает планы этих придурков на «счастливое» времяпровождение. Вот что интересно ещё знать — количество беременных омег среди студентов сократилось в три раза. Как иронично.  — Эй, Росс! Россия, бл%ть! Я резко посмотрел на нарушителя своего спокойствия. Всего лишь Германия.  — Ах, Германия… Прости, я задумался.  — Оно и видно. Привет, — немец обиженно фыркнул.  — Привет, — я перевёл взгляд на институт. Место, откуда я хочу сбежать. — Готов ещё к одному году в этом аду?  — Нет. По виду Германа было видно, что это чистая правда. Являясь одетым с иголочки, лицо альфы выражало полное презрение к происходящему. Вообще, немца можно было читать, как открытую книгу, и все из-за глаз, которые выражали все чувства хозяина. Поэтому он и носил немного затемнённые очки. Учёба не пощадила его зрение. Да и моё тоже. Минус один, как никак. Приходится в линзах ходить, потому что этот очкастый упырь сказал, что в очках я похож на мудака. Что ж, могу сказать тоже самое про него. Прости Герман, это у тебя аллергия на линзы.  — Переживём. До этого выживали, значит, снова выживем, — я похлопал его по плечу. Мы вдвоём направились ко входу.  — В том то и дело, что мы тут выживем, а не учимся! Чёртов отец, если бы не он, я бы свалил отсюда ещё с первого курса! Нет! Вообще бы не поступал! Я лишь хмыкнул. Ну, у меня с отцом проблем не было, я сам сюда направился. И потом постоянно, при встрече, ловил на себе насмешливые взгляды отца. Я оглянулся. Сколько же народу завелось, а эти первокурсники чего только стоят. Им ещё столько предстоит узнать. И я не про учёбу, а про устав, который заложен в стенах здания среди студентов. Люди жестоки, особенно к новичкам. Мне пришлось вообще не сладко на своём году, пока я не набил кое кому рожи. Помогло, но только для моего курса. Упёртые бараны.  — Я хотел спросить. Слышал уже про новенького в нашей группе?  — Нет. Я этим не интересуюсь, ты же знаешь. Могу сказать одно: если это омега, то придётся его защищать, если альфа, то пусть у него будут мозги и совесть, если не хочет сдохнуть, — говорил я это холодным и серьёзным голосом. Бесят.  — Ты как всегда, ничего нового, — Германия вздохнул и открыл массивные стеклянные двери, заходя внутрь. Нам обоим в лицо ударила прохлада, которая всегда витала в главном фойе осенью и ближе к лету. И очень кстати, на улице жуть как жарко.  — Могу сказать одно, тебе придётся защищать его. Он омега, и, как я понял, до этого он раньше здесь учился, наш выпуск, но был в другом составе. Потом перевёлся на домашнее обучение, ибо его отец слишком сильно беспокоится о своих детях. И под «сильно», я много чего имею в виду. Странный старик, — немец нахмурился. — Но у меня возникла теория, что в его группе тогда что-то произошло, что он ушёл.  — Однозначно. Ибо, если он вернулся, то перешёл бы обратно в свою группу, а не к нам, — я скептически оглядел шкафчики. Их опять покрасили. Кому, бл%ть, пришло в голову покрасить их в жёлтый?! — Господи…  — Хаха, нормальный цвет, скептик. Мы открыли свои шкафы. Положив сумки и закрыв их, направились в класс. Все наши, наверно, уже собрались. Германия решил продолжить наш разговор. Это в нем мне одновременно нравилось и бесило. С ним легко общаться, он достаточно начитан и воспитан, и жутко справедлив, а также упёрт. В хорошем смысле, ибо рожу ему я не бил. И это к счастью.  — Наша группа гораздо лучше всех остальных, мы дружные и мирные ребята. В большинстве случаев, — добавил он, скептически оглядев меня. Я усмехнулся. — Вот он и перешёл к нам. Но, боюсь, что те, из-за которых он ушёл, все ещё здесь.  — Ничего, я то тоже здесь. Даже если со мной толком не разговаривают, то уважают. Я же предоставляю им полную защиту, и его защищу,  — В этом то ты и хорош, Россия. Знаешь, что делать, когда и как. Приблизившись к аудитории, мы сначала постучались и вошли. Как обычно — нам рады, мы здороваемся, все тоже, и садимся на свои места. Я вновь погрузился в ураган своих мыслей. Все то и дело обсуждали новенького. Жужжат, как пчёлы. И Германия с ними. Меня удивляло одно, что несмотря на свою разговорчивость, он никогда не сплетничал. И то хорошо. Я смотрел в окно. И в моей голове было пусто. Меня вновь отвлёк немец. Я лениво повернулся к нему. Удивительно, они уже обсуждали внешность, предпочтения и характер этой бедной омеги. Что за идиоты, он ещё не успел в классе появится, а про него целые легенды придумали. На миг мне стало этого новенького жалко.  — Что такое, Гер?  — Мне стало противно с ними разговаривать. Вот какая им разница, что он носит? Сплетни, сплетни, ненавижу их, — говорил альфа тихо, чтобы только я его слышал.  — Мне жаль эту омегу. Чувствую, что не только от альф буду его защищать.  — Действительно. Приходил в нормальную, дружную группу, а получил сборище идиотов, — мы тяжело вздохнули. Да, наши ребята потрясающие, если бы меньше болтали, было бы ещё лучше. — Слушай… Я тут о чем-то подумал. У тебя никогда не было омеги. Было бы круто, если бы ты и он стали бы парой. Я удивлённо уставился на друга. Что? Я засмеялся, что на меня взглянула пол группы.  — Ты сейчас серьёзно? Дружище, ты же прекрасно знаешь, что меня не интересуют эти все уси-пуси.  — Потому что не знаешь, каково это — иметь отношения с прекрасной омегой. Поверь мне, ты сам поймёшь, когда встретишь свою любовь. Этот упырь явно сейчас смеётся надо мной. Вы только посмотрите на эту насмешливую ухмылочку. Сам ещё удивляюсь, как не прибил его. Он продолжил крутить свою шарманку.  — Я желаю, чтобы этот новеньким им стал.  — Знаешь… Я тут подумал и понял, что ещё ни разу не бил тебя по роже. Думаю, это надо исправлять.  — Эй! Стой! Только я в шутку встал и взял его за воротник, как дверь открылась, и зашёл учитель, и я с наигранным сожалением сел обратно. Следом за учителем зашёл паренёк. На вид слабый, маленького роста, ну, как и свойственно омеге, в принципе. Одет он был в обычные джинсы и синее худи. Светлые волосы были аккуратно собраны в короткий низкий хвост, но на лицо все равно упали две прядки.  — И так, снова здравствуйте, студенты. Спешу сообщить, хотя уверен, вы уже все в курсе. К нам перевёлся ещё один студент, и я рад представить его вам, — он подошёл к омеге и положил руку ему на плечо. Сам паренёк неловко топтался на месте, перебирая пальцами упавшие пряди. — Представься нам. Омега резко поднял голову и поздоровался с нами:  — Здравствуйте, меня зовут Америка. Я надеюсь, что мы с вами поладим. Приятно познакомиться. На удивление, говорил он чётко, громко и понятно, несмотря на свой неловкий вид. Он стал рассматривать нас, и на миг, наши взгляды встретились. Светло-голубые, чуть ли не белые, глаза встретились с ярко-зелеными. Тогда то я сравнил его с котёнком. Из-за этих больших и невинных зелёных глаз.

***

Ты, как и я стремился всем помочь. Но ты всего лишь омега. И ничего не мог сделать. Но не я. Я готов был прийти тебе на помощь. И защитить, если потребуется.

Я в полной тишине возвращался с практики в институт. Прошло всего две недели с первого учебного года, а я готов убивать без зазрения совести. Настолько мне было паршиво на душе. Ещё и Германия не явился сегодня. Я уверен, он проводит время со своей омегой. Говорил он мне вчера, что она приехала. Что ж, желаю ему удачи, его детей я нянчить не буду. Стоило мне ступить ногой в главный холл, как меня встретила тишина. Блаженно. В это время почти никого в здании не остаётся, кроме рабочего персонала и некоторых студентов-заучек. Но именно в такое время чаще происходят попытки изнасилования. От моего хорошего настроения, которого, в принципе, и не было, ничего не осталось. Бл%ть. А он что здесь делает? Завернув в правый коридор, я направился в глубь института, в сторону студенческих шкафчиков, которые находились возле «Зала славы». Там никто никогда не ходит. Будь я таким же животным, загнал бы жертву туда. Но моим глазами предстала весьма интересная картина. Как я понял, двое альфа, так хорошо мне знакомых, пытались обесчестить первокурсника, и между ними встрял Америка, пытаясь остановить этих тварей. Интересно. Ну и как он пытается со своим то телом противостоять им? Если честно, с той встречи взглядами, я с ним толком не виделся. Я очень занятой человек, а вот он, походу, нет, раз находит время для подвигов. Сверкнув глазами, я направился к ним. Все обернулись на меня. И во взгляде каждого я прочёл страх. Ну, этих животных я уже «прогонял» год назад, что на счёт омег — первокурсник не в курсе про меня, как и Америка. Думаю, они двое подумали, что я собираюсь присоединится к намечающейся групповушке. Смешно. Эти животные в страхе отступили. Если бы все было так, то похоже, будто слуги расступаются перед королём, предоставляя ему улов. Я чуть не засмеялся со своих мыслей. Америка попытался что-то сказать, возразить и тому подобное. Я просто прошёл мимо него под удивлённый взор зелёных глаз. Встав спиной к «прекрасному» полу, я зарычал.  — Так, так… Майк и Оливер. Старые «знакомые». Я разве не говорил вам в прошлом году, что будет, если вы решитесь взяться за это ещё раз? — они отошли ещё на пару шагов. Один даже упал. — Мне кажется, прошлого урока было недостаточно. Я наигранно грустно вздохнул:  — Ну что ж, я как раз в плохом настроении, и мне хочется кое кого смачно размазать по стенке. Надеюсь, вы соскучились по моим кулакам? Активно помотав головами и что-то неразборчиво промямлив, они сбежали. Так-то. Проводив их холодным взглядом, я развернулся к «жертвам». Кажется, они не поняли, что произошло.  — Эй, вы целы? Они не успели вас тронуть?  — Н-нет… — испуганно промямлил Америка. Они все ещё боятся, хотя, я не удивлён. В нос ударил сладкий запах. Так вот в чем дело — у бедного первокурсника началась течка. Тогда я не удивлён, почему США продолжает закрывать собой омегу. Вздохнув, я отошёл на два шага от них и полез в сумку. Под настороженные, а потом удивлённые взгляды, я достал затычки для носа. Засунув эту хрень себе в ноздри, так что все запахи пропали, я опять взглянул на омегу.  — К счастью, я запасся такой, на удивление, спасательной фигнёй, — я подошёл ближе. Америка расслабленно вздохнул. Но от омеги не отошёл. Я снял сумку с плеч и положил на пол. Присел на корточки, достал оттуда бутылку воды.  — Держи, — протянув воду сидевшей на полу омеге, я стал рыскать в дополнительных кармашках. Какое же удивление читалось на их лицах когда я достал маленькую коробку омежьих блокаторов. Вытащив одну таблетку, так как запах был не слишком сильный, я также протянул её омеге. — Выпей. Полегчает. Он быстро её запил, возвращая бутылку мне. Я поднялся на ноги, но не убрал затычки.  — Лучше пойдёмте отсюда. Это заброшенное место института, поэтому, здесь чаще происходят такие случаи, — я помог сидевшему встать и мы направились прочь. — Происходили. До моего прихода сюда.  — То есть… Ты, также, не позволял? — Америка взглянул на меня.  — Да. С самого первого курса ношу много прозвищ. Одно из них «защитник омег». И это правда. Число изнасилований и беременных таким образом снизилось в три раза. Мир миром, а против инстинктов не попрёшь. Я не исключение, — пальцем показал на затычки, которые все ещё находились у меня в носу. На всякий случай. — Но, в отличие от остальных, я с юности пытался контролировать свои природные желания. Ничуть не жалею, что у меня всё же вышло.  — А… Зачем ты тогда надел их, если контролируешь себя? — новенький никак не мог ничего понять. — Ещё и носишь с собой постоянно… И блокаторы… У тебя есть омега и ты не хочешь предать её или его? Я засмеялся:  — Если у меня появится омега — это будет масштабным событием в стенах этого института. Нет. Во всем мире, ибо я последний в списке всех альф, кто хочет себе омегу. Меня это сейчас не интересует.  — Я ничего не понимаю… Второй, кажется, пытается отойти от пережитого шока. Собственно, мы почти у выхода. Как только первокурсник благополучно вышел за прилежащую территорию института, я снял блокаторы. Америка остался со мной. Кажется, он требует полных объяснений.  — Я жду своего единственного. Так понятнее?  — Аааа… Почти. Ты носишь с собой омежьи блокаторы и затычки для носа? Зачем?  — В прошедшие годы именно течка становится причиной таких случаев. А, иногда, сам альфа слишком озабоченный и пошлый. Поэтому, я и ношу с собой такой мини набор. И вообще. Тема нашего разговора… Немного странная и… Интимная? — я не понимающе уставился в пол. Что? Какого хрена мне так легко об этом говорить? Ещё и с ним? Я даже с Германией так не разговаривал, а тут совершенно чужой человек.  — Нууу… Да? Я не считаю это чем-то неловким или стыдным. Это всего лишь жизнь и наша физиология. Этого не надо стыдиться.  — Я с тобой согласен, но… Я в первые это с кем-то обсуждаю.  — Ох… Мы замолчали. Повисла неловкая пауза.  — Ты сам немного невинен, в таком случае. И справедлив, благороден. Ты так легко начал об этом говорить, что я, даже, удивился, — Аме непонимающе уставился на меня. — Ты лёгок в общении. И, сейчас просто поговорив с тобой, я запросто могу верить тебе. Ты понимаешь, что сам того не осознавая, притягиваешь к себе людей?  — Да? Но здесь у меня только один друг. С остальными я болтаю раз в два месяца.  — Я не знаю, что сказать, — омега задумчиво почесал подбородок. Мне в голову пришла одна мысль.  — Мне кажется, это ты лёгок в общении и тебе можно верить. Иначе, с кем-то другим, я бы так не заговорил. Особенно с омегой.  — Ээээ, возможно… У меня много друзей и знакомых.  — Значит, я прав. Раз мы об этом говорим, могу ещё добавить сверху, что у меня также имеется мини аптечный набор. Мало ли что, кого встречу, первую помощь окажу, — я усмехнулся. — Ладно, мне пора, надо учителя найти. До встречи.  — Пока. Развернувшись, я успел уйти только на пять шагов, как услышал негромкое замечание Америки:  — А ещё ты заботливый. Иронично. Может, он просто выразил мысли в слух или реально хотел, чтобы я это услышал. Не останавливаясь, я продолжил свой путь. Заботливый? Возможно. Ты смог почувствовать всю мою заботу на себе.

***

С того случая, я часто ловил себя на мысли, что постоянно смотрю на тебя. Я стал чаще выискивать тебя взглядом, в глубине души надеясь, что ты также пытаешься найти меня. Немного наивно. С того дня мы мало виделись и общались, что удивительно, ведь учимся в одной группе. Но своим, не похожим ни на кого, характером и поведением, я понимал, что пропитываюсь к тебе подозрительными чувствами.

Неужели Германия был прав, что я не смогу всегда держать свои чувства под контролем? Я боюсь этого. Боюсь, что сорвусь и потеряю тебя

Это был очередной учебный день. Близился ноябрь, а значит на улице стало гораздо холоднее и ветреннее. Несмотря на облачную погоду, дождя не было уже недели две, так что было довольно сухо. Земле требовалась влага, а мне разобраться в себе. Жалко, Германия никак не мог помочь своей болтовнёй.  — Мы планируем после зимней сессии пожениться. Ты понимаешь, что это значит? Я заведу свою собственную семью! И никакой отец мне в этом не помешает! — гордо произнёс он, показывая мне обручальное кольцо для своей омеги.  — Она будет счастлива. Ты говорил, что она из Западной Азии? — получив утвердительный кивок, я продолжил. — И приехала сюда учиться, но встретила тебя, и совершенно не ожидала, что на втором году своего пребывания в этой стране скоро станет для кого женой. Идеально, как по мне. Герман засветился:  — Больше всего я жду, когда мы будем ремонтировать комнату для нашего будущего ребёнка. И не смотри на меня так, мне двадцать четыре, вполне нормально о таком думать.  — Я не об этом… — я выждал театральную паузу. — Мне жалко твоего будущего ребёнка. Он получит не самого лучшего отца.  — Ах ты! На себя посмотри! Столько же, сколько и мне, а о семье даже не задумываешься. Хочешь стариком остаться?  — Нет. Я же уже говорил, я не хочу вестись на поводу быстрых и мимолетных чувств. Мой путь к своей собственной семье будет долгим, — я вздохнул. Мы стояли в коридоре возле своих шкафчиков. Германия молчал, он явно знал что я собираюсь продолжить свою мысль. И не ошибся. — Мне нужен подходящий момент, чтобы действовать. Кажется, ты был прав — не смог держать чувства при себе. Немец пару минут внимательно смотрел на меня.  — То есть, тебе кто-то понравился?  — Не то чтоб прям сразу понравился… Скорее, пропитался симпатией. Но если я начну больше узнавать о… Нём. То уверен, что симпатия перерастёт во что-то большее, — я замолчал, чуть усмехнувшись. — Потому что я уверен, как только узнаю его получше, то не разочаруюсь.  — Ооооо… — протянул Гера, пялясь на меня. — Чувак, мне кажется, ты уже попал. Я лишь хмыкнул, забирая куртку из шкафа и прощаясь с другом. Меня ещё одно дельце ждёт. Выйдя из института, я завернул вправо, направляясь на задний двор. А точнее, к черному выходу нашей столовой. Зачем, спросите? Среди мусорных баков, которые стояли в пяти метрах за стенкой от двери столовой, я нашёл месяц назад маленького котёнка. И, когда получается, пытаюсь навещать его, надеясь, что он ещё жив. Я мог бы с лёгкостью взять его к себе, но проблема в том, что я делю съемную квартиру с братом, а у него аллергия на шерсть. Так что, котёнку приходится жить там в своеобразном домике из коробок, который я ему сделал. Я пытался впихнуть его Герману, но он котят не любит, и у него есть пёс дома. А больше я ни с кем и не общался толком, чтобы предлагать им забрать животное себе. Я уже миновал чёрный выход и собирался завернуть за угол, как услышал знакомый до боли голос. Я уверен. Это был Америка. Чуть выглянув из-за угла, я убедился, что это он. Сам омега сидел на корточках и гладил котёнка, что-то щебеча ему. Я также заметил пакетик корма для животного у него в руках. Интересно, когда он начал сюда приходить?  — Я спрошу сегодня у отца разрешения, чтобы забрать тебя. Я пытался поговорить об этом с ним, но ему было некогда, а брат только сегодня возвращается из-за границы, куда ездил по учёбе, — говорил Америка, продолжая гладить кота. В следующую секунду он встал и направился к конструированному домику котёнка, которое было спрятано между бочкой и мусорным баком. Как он его обнаружил? Я удивился, когда он вытащил маленькую миску, которой здесь и в помине не было, и налил туда корм из пакета. Котёнок с радостью бросился есть.  — Кушай, кушай, — омега умилённо уставился на животное, обратно садясь на корточки. — Может, мне купить сегодня что-то заранее, чтобы у отца не было никаких претензий? Хотя, он же позволил Канаде завести енота, что тогда насчёт тебя? И кстати, я уже неделю сюда прихожу, а так и не придумал тебе имя…  — Ромашка, — я счёл правильным заявить о своём присутствии. Всё же, невежливо подглядывать за остальными. Встав рядом с удивлённым Америкой, я также присел на корточки. Ромашка, завидев меня, бросил есть и побежал ко мне. Я протянул руку и стал гладить его. Рома довольно заурчал.  — Хех, привет. Прости, что долго не приходил. Это из-за практики. Аме не спускал с меня своего заинтересованного взгляда.  — Значит, его зовут Ромашка? О, домик из коробок тоже ты сделал?  — Да. Я заметил его ещё месяц назад, но забрать никак не получалось. У моего брата аллергия. Решил просто приходить и кормить его, пусть даже и столовая рядом.  — Аааа, понятно. А я ему, когда увидел, на следующий день принёс маленькую подушку в домик. Там было слишком одиноко и неуютно. Повисла тишина. Я улыбнулся. Слова Америки были пропитаны беспокойством и заботой. Это так ведут себя омеги? Жаль, не все. Мою голову посетили разные мысли. И все они были об этом белобрысом чуде.  — Я планирую забрать его к себе. Нужно будет заказать ошейник с его именем, — омега задумался. Я готов был поклясться, что он думает, какого цвета будет ошейник. Вдруг на мой нос упала холодная капля. Я посмотрел на небо. Кажется Америка тоже это почувствовал, потому что тоже взглянул вверх.  — Блин, дождь будет, а я без зонта, так ещё на легке. Ах, а что же будет с Ромашкой? — он обеспокоенно покосился на кота. Я лишь пытался не засмеяться. Бл%ть, почему он такой милый? И почему я хочу, чтобы он также беспокоился обо мне?  — Я решил, — он уверенно снял с себя кофту, оставаясь в майке. В эту самую кофту он завернул котёнка и прижал к себе. — Некогда ждать, заберу прямо сейчас. Я поднялся на ноги, скептически взирая на него сверху вниз.  — Что? Промолчав, я снял с себя осеннюю куртку, накидывая её на плечи застывшей омеги.  — Ну, с Ромой теперь все в порядке, а ты? В одной майке собираешься под дождём идти? Ну уж нет. Бери мою куртку, я потеплее тебя одет буду. И правда, под курткой у меня находился вязаный синий свитер. Его, интересно заметить, сделал мой брат — Украина, с которым я делю квартиру. Это было его такое странное развлечение, ибо он являлся альфой, но любил до безумия вязать.  — Спасибо, — смущённо пробормотал омега, покрываясь краской. Но я-то тоже чувствую, что краснею. Капли дождя стали чаще падать на землю, так что мои неприкрытые волосы стали страдать первыми. Блин, теперь я буду целый день ходить как одуванчик после сушки волос. Странная реакция моих волос на дождь.  — Тебя проводить? — спросил я, собираясь уходить, так как уже развернулся.  — А, мне до остановки. Я сам дальше справлюсь, спасибо, — быстро пробормотал США, стараясь на меня не смотреть. А жаль, я то пытался поймать его взгляд.  — Как хочешь. Пока.  — Пока… Уходя, я заметил краем глаза, как Америка сильнее укутался в мою куртку, придерживая кота в одной руке, и явно вдыхая запах. В тот момент в моем сердце что-то щёлкнуло. И не зря. Это расслабленное бледное лицо, с каплями дождя, и милая улыбка, украшающая розовые тонкие губы… Что может быть прекрасней, чем осознание того, что это ты вызвал такую реакцию? Я поспешил быстрее уйти, так как моё лицо было сравнимо с ярким пламенем. А куртку ты так и не вернул.

***

Знал бы ты, как я не люблю всю эту новогоднюю или рождественскую мишуру. Столько дел, хлопот. Лучше сразу на все готовое налетать. Но ты любил все это, а вскоре полюбил и я. Мне нравилось смотреть на твоё восторженное лицо, когда ты рассматривал все приготовления для нашего студенческого Рождества. Впрочем, так как мы выпускной курс, нам и поручили все организовать.

Как же приятно спать после тяжёлого трудового дня. Подготовка к празднику шла полным ходом. Мне казалось, что я работал больше всех. Перетащить то, принести то, ты же сильный и все такое. Но к несчастью, мой сон (причём, интересный) был прерван подушкой, которая со всей силы была брошена в моё бледное умиротворенное лицо. От неожиданности, я свалился с кровати, смачно упав на свою задницу.  — Бл%ть… Мой копчик… — я прикусил губу, гневно сверкнув светло-голубыми глазами в сторону двери. Там стоял мой старший брат, который еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. — Украина, что б тебя…  — Прости, ты слишком спокойно спал, — он усмехнулся, скрестив руки на груди. — У тебя было такое мечтательное лицо, хехе. О ком думали, мой друг?  — Ой, иди ты, — буркнул я, вставая с пола. На мне была моя вчерашняя одежда. Видно, я так устал, что прям в ней и уснул. Тут я вспомнил, что должен быть на учёбе, так как мы всем институтом празднуем Рождество. — Чёрт! Сколько времени?  — Вот из-за этого я тебя и разбудил. Ты проспал завтрак, — между прочим добавил Украина. Оу, наверно, он приготовил вафли и хотел, чтобы я попробовал. Странный альфа. И готовит, и вяжет. — У тебя есть ещё час до девяти. И он вышел из моей комнаты. Блин. Я собрался как можно быстрее, умылся, оделся. Оставалось только поесть, хотя я уверен, что там будет, что схавать. Но брата обижать не хотелось. Как он мне раньше говорил, зачем он учится вязать и готовить — это чтобы его будущей омеге было легче и до и после беременности, и во время неё. Но на самом деле этот недо-спортсмен сломал ногу и лёг на недельку в больницу. А там познакомился с очень интересной омегой, с взрывным характером, которая в тайне любит готовить и вязать. Которая, в прочем, попала по той же причине, что и мой брат. Это точно судьба. Вспомнив об этом, мне на ум пришёл Америка. А, чёрт! Отогнав эти притягательные мысли, я направился на кухню. Украина, будто почувствовав, что я туда зайду, уже накрыл стол. Мой взгляд зацепился за сгущёнку. Люблю я эту сладость. Вот только, Америка ею не пахнет. И опять мысли о нём. Я похлопал себя по щекам.  — Ты чего?  — Да так. Задумался. В принципе, я съел больше, чем планировалось. Зато Украина был доволен. Как он говорит, мне нужно быть дегустатором, а учитывая, что я был ещё тем гурманом, угодить мне сложно. Но у него это получалось, ибо он знал все мои предпочтения. Ну, почти все. Пока мои мысли вновь не переключились к одной омеге, я поспешил уже двинуться в путь.  — Только не забудь, что мы сегодня едем домой на зимние каникулы, — напомнил мне Укра, пока я одевал куртку и шапку. Именно по такой причине, празднуем мы так рано, чтобы желающие студенты могли сегодня, не задерживаясь, поехать домой. Интересно, Германия поедет? Ах, точно. Он же собирается свадьбу провести в тайне от отца. Не думал, что это так быстро наступит. Рискованный он. Вот только думаю, не смогу я присутствовать на его свадьбе, но нужно все равно попытаться. Как он мне сказал, с его омегой я смогу буду найти общий язык, ибо имеем похожие мысли о мировоззрение. И я шутканул, что это он из-за меня выбрал омегу с таким характером, ведь был тайно влюблен в меня. Я не хило так получил по голове портфелем за такую шутку. Но времени предаться воспоминаниям у меня не было. Я наспех надел сапоги и выскочил из квартиры. Как только я переступил порог подъезда, в нос ударил колючий мороз. Я съежился и поспешил в институт. Как-то не хотелось заострять внимание на окружающих, но это было почти невозможно. Скоро Рождество, а там и Новый год не за горами. А там опять Рождество, но только уже другое. Единственное, почему я любил эти праздники — это не только из-за сладостей, но ещё потому, что мог увидеть всех своих родственников вместе, в одном доме, за одним столом. Именно зимние праздники на немного, но объединяли семью. Ведь у каждого своя жизнь, семья, работа, времени на друг друга нет. И я понимал, что рано или поздно, стану таким же, как они. Занятым, уставшим, но счастливым. Обязательно. Преодолев весь путь, состоящий из украшенных магазинов, киосков и остановок, я влетел в главное фойе института. Лицо обдало жаром. Офигеть, тут жарче, чем у моего брата в комнате. Я — единственный из семьи, который любит спать в прохладной комнате, даже зимой. Что ж, у каждого свои тараканы. На мои плечи упали чьи-то ладони. Или, правдивей сказать, еле дотянулись. Я развернулся.  — Привет, Америка.  — Не правильно! — задорно засмеялся омега, уперев руки в бока. — Нужно говорить веселей! Привет, Россия! С наступающим! И с таким крикливым поздравлением-приветствием, это чудо прыгнуло на меня, крепко обняв. Что ж, по прыжкам в высоту у Аме всегда пять стоит. Я еле удержался на ногах, в ответ обняв омегу. Наши отношения за последний месяц круто изменились, став дружескими. А все из-за того, что я как-то спас его брата от столкновения с машиной, что было бы последним его действием в этой жизни. Кому приспичит прокатиться на роликах в конце осени? Правильно, брату этого маленького кричащего чуда — Канаде. Впрочем, альфа оказался неплохим и всячески помогал своему брату, Америке. Пример отличного старшего брата. Вот только, у этого самого прекрасного брата была страшная тяга к хоккею. Будто был одержим этим видом спорта. Ну, не мне же решать, я сам люблю порой с братьями сыграть. Ну, с того случая США как-то сам проявил инициативу, что я даже сам не понял, как все дошло до такого, что постоянно ищу причину обнять его. Его объятия всегда тёплые, а своими маленькими ладошками он всегда пытался крепче меня обнять, что моя ещё не успевшая перевариться еда хотела вылезти обратно. И сейчас, крепче прижимая себе Америку, я наконец отцепил его от себя. На что он недовольно проворчал, что меня рассмешило. Как-то он сказал, что представляет меня большим пушистым и добрым мишкой, когда обнимает. Я поспешил поставить его на ноги, ибо на нас стали оглядываться. Не, ну, а вы представьте — высокий суровый альфа держит на весу миниатюрную милую омегу, которая на самом деле строит хмурую гримасу, пока этот самый альфа чуть ли не растекся лужей от умиления. Согласитесь, выглядит странно, но мило. В последнее время, все больше общаясь с Америкой, я чувствую себя слишком откровенным. Даже эмоции сложнее под контролем держать. Не могу я просто быть рядом с ним серьёзным и суровым. Это невозможно, пока он смотрит на тебя своими большими сверкающими зелёными глазами и невинно улыбается.  — Хорошо, хорошо, я понял. Привет, Америка и с наступающим! — попытался я сказать как можно более веселей, что подействовало, ибо США тут же засмеялся, таща меня за руку. Я покорно последовал за ним.  — Вот и чудно! Через пару минут, если они все же соизволят найти свободный ноутбук и колонки, начнётся самое интересное! А то праздновать без музыки не хочется, — мы остановились возле шкафчиков. Аме изогнул бровь и скептически посмотрел на меня. Тут я вспомнил, что все ещё одет в шапку и куртку. Тихо выругавшись, я поспешно снял верхнюю одежду и сменил обувь на кроссовки. В сапогах неудобно будет танцевать, а учитывая, что в этом году меня будет доставать не только Германия, но и Америка, плясать я все же буду. Притом, в двойном размере. Кстати, этот женишок уже пришёл? Закрыв свой шкаф, я развернулся к омеге. Он с интересом разглядывал мой зимний свитер.  — Нравится? — усмехнулся я, пялясь на то, как щёки омеги розовеют. Чувствую, что и сам скоро буду розовым от неловкости.  — Да, а что? Вижу, что ручная работа, притом очень качественная, — он развернулся и направился в актовый зал. — Интересные медведи, мишутка. Вот, не мог он не подкалывать меня? Мои щеки снова обдало жаром.  — Слышал бы сейчас это мой брат. Не знаю даже, понравился бы ему твой ответ или нет, — я слегка задумался, изображая размышляющегося человека. — Он сам это вязал. И заставил надеть сегодня.  — О, твой брат — омега? Дело в том, что о своей семье я ничего ему не рассказывал, как и он мне о своей. Как-то не было причин. Вот он и узнал, что у меня есть брат. А вот то, что их несколько, он не знал. У меня и сёстры есть, что уж греха таить.  — Нет, — я усмехнулся, поднимаясь по лестнице и держа драматичную паузу. — Он — альфа.  — Да? Ого! — Аме явно удивился. Его тонкие брови взлетели вверх, а рот приоткрылся, а и так большие глаза, стали ещё больше. — Вау, вот это да!  — Он ещё и готовит. К тому же, у меня не один брат, и сёстры есть, — открывая двери актового зала, где собрался почти весь институт, я чудом сдержал себя, чтобы их не закрыть. М-да. Все кресла были придвинуты к стенкам, а некоторые вынесены в спортзал, чтобы места много не занимали. Повсюду: на потолке, стенах, дверях, и даже на сцене были гирлянды и все они светились разными цветами. К счастью, вчера мы повесили чуть тёмные шторы на большие окна, чтобы создавалась атмосфера настоящего грядущего праздника. В полутьме, где играет тысяча ярких бликов, с огромной пушистой, а главное, настоящей ёлкой по середине, так же сияющей цветами. А на пол были раскиданы пушистые ковры, пуфики, подушки, а также большие подушки-кресла. Ну, ещё парочку столов с едой. Без неё никак. Тут я немного прифигел от наших трудов и одновременно обрадовался. Мне ничего не придётся забирать домой из всех лежащих здесь вещей. Только если себя. К счастью, народ оставил небольшой путь к сцене, где, наверно, и будет танцпол. Не успел я разуться, чтобы пройти по коврам к подушкам с Америкой, как в меня второй раз за утро прилетает подушка. Причём, больше в размерах. Я не удержался и свалился лицом на мягкий ковёр. Вот только, падение было куда мягче, чем утром. Второго такого раза мой копчик не выдержал бы. Под смех остальных, я поднялся, натыкаясь взглядом на ухмыляющегося Германию. Вот, опять он за своё. Чувствую, кое какая омега останется без жениха. Я резко поднял подушку и с силой кинул её в немца. В следующую минуту разразилась настоящая война подушками. Когда кто-то наконец принёс колонки, заиграла сначала весёлая музыка, что некоторые студенты поднялись на сцену босиком и стали танцевать. Меня же в танец унёс Америка, звонко смеясь. Я уже сбился, какая эта по счёту песня и что, да и вообще, как мы танцуем. Я просто смотрел на США и любовался им. Думаю, в этот момент мне было позволительно. Его яркие зелёные глаза отражали все цвета гирлянд, спектр эмоций и радости. И они светились. И забрали всё самое плохое, что у меня было. Все мои страхи, переживания, мою злость и ненависть, оставляя в моей душе только самое прекрасное, что этот омега смог во мне найти. В эти зелёные сияющие глаза я буду смотреть всю оставшуюся жизнь.

***

Помнишь, как нас оставили прибирать спортзал? Я думаю, да. Однозначно, твоё красное лицо, когда ты очередной раз смущаешься, заставляет меня идти на странные поступки. Впрочем, ты и не сильно против

Январь. Изумительный месяц холода и ожидания чего-то прекрасного. Но так как я вечно хмурый пень, то для меня это всего лишь месяц. Но сегодняшний мой день в университете заканчивается мытьем полов в спортзале. М-да, интересное у меня времяпровождение. Радовало одно — я не один этим занимаюсь. Отвлекшись на полное ведро с водой из-под крана, я не сразу заметил в этом большом зале маленькую фигуру омеги. Иногда мне кажется, что Америка нормально не питается. Тощий, худой, будто не доедает. Его бы с Украиной познакомить — вмиг откормит своими плюшками. Но сильно не зацикливаюсь на этом, я подошёл ближе и опустил ведро на пол. На звук железа США обернулся в мою сторону, держа в своих руках две швабры. Выражение его лица было бесценным, оно так и говорило, как этот мир несправедлив и жесток. Я с трудом сдержал смех и спокойно взял в руки одну швабру.  — Ну и что это у нас тут за кислинка?  — Как же так быстро пришла наша очередь дежурить в спортзале? Я думал, нам ещё долго ждать, — С выражением явного отвращения Ам нахлобучил на швабру мокрую тряпку, с характерным шлепком ударяя ею об пол.  — Должен ли я напомнить, что нам так три недели дежурить? Увы, такие мы правила установили в своём кругу, — И я равнодушно отошёл от злой омеги в другой конец зала, начиная протирать пол, на котором за весь день остались характерные следы от кроссовок и кед студентов. Больше всех сейчас гоняют первокурсников. Так скажу, с одной пятой частью площадки я справился довольно быстро и перевёл взгляд на Америку. Он все ещё продолжал мыть свой участок. Но что-то мне не понравилось в его состоянии. Желая удостовериться в своих догадках, я подошёл ближе, делая вид, будто хочу помыть тряпку в близстоящем ведре. Омега явно запыхался, тяжело дыша, а с его лба стекали капли пота. Почему-то я не удивлён. Он быстро выбивается из сил. Поэтому, как очень благородный альфа, коим он меня назвал ещё в начале учебного года, я забрал у него швабру, и под удивлённый взгляд зелёных глаз поднял это чудо на руки.  — Росс.?  — Ты сейчас просто будешь сидеть на лавочке и переводить свое дыхание. Я не хочу, чтобы ты тут упал в обморок от обессилия, — строго произнёс я, усаживая его на лавку. Он слегка смутился, все ещё тяжело дыша. Было интересно наблюдать за тем, как его и без того красные щеки становятся все ярче. Могу с уверенностью сказать — мне нравится его смущать. Как бы сказал Германия — ты попал, мой друг. Но я был бы не я, если бы не слушал своего, уже женатого, друга.  — Тогда тебе придётся будет самому что-ли все закончить? Я же долго буду так сидеть, — Ам недовольно скрестил руки. Ему не нравился факт того, что он ничем не может помочь.  — И сделаю. У тебя здоровье нестабильно из-за того, что ты принимаешь на себя слишком много нагрузок. Довести себя хочешь? — я поднялся на ноги и, не дожидаясь ответа, продолжил работу. Все эти десять минут, пока я мыл пол, США сидел на лавке тише, чем я ожидал. То и дело я замечал на себе его долгий пристальный взгляд. Было немного неловко, пусть я и привык к таким взглядам. Но не от него, видимо.  — Что ж, все готово. И будто по команде, омега сорвался с места и подбежал ко мне. На мой хмурый взгляд он взял швабру с тряпкой и направился в подсобку спортзала. Я лишь вздохнул, отправившись выливать ведро. Вернувшись в зал и направившись к Америке, я заметил, как он перебирает швабры, пытаясь запихнуть их в шкаф. Но они то и дело падали, не забывая так же ударить омегу. Посмеявшись и положив ведро на прилежащее для него место, я подошёл к США. Отодвинув его немного в сторону, одним рывком запихнул эти чёртовы тупые палочки в шкаф и закрыл его, ставя дверцу на крючок. Со стороны услышал облегчённый вздох.  — Ты так легко это сделал… Эх, я слишком слаб для всего этого, — США грустно взглянул на меня и уселся на матрасах, для которых не нашлось места на спортивном складе. Но так даже лучше — в этой подсобке чище, чем там. Потому что студентов заставляют убирать это место. Видите ли, чистоту нужно соблюдать везде. Я сел рядом с США. Он смотрел куда-то в пол, явно о чем то думая. Его лицо было крайне сосредоточенным, а тонкие губы плотно сжаты. Я не смел нарушить эту тишину. Она была действительно спокойной, пусть после и стала нагнетать. Не выдержав такого напора, омега резко развернулся ко мне, во все глаза уставившись на меня. Если честно, я испугался такого поведения. Америка поднялся на ноги и встал передо мной. Он явно хотел что-то сказать.  — Россия, — голос прозвучал тихо, но слишком строго. Что-то мне не нравится, чем начинает попахивать, — вот скажи, меня можно считать красивым с таким тощим телом? К такому меня жизнь не готовила. Я даже выпал от неожиданности.  — Что?  — Ну блин, Росс! Ты, как альфа, скажи мне, омеге, можно считать такое телосложение чем-то привлекательным? Кажется, он уже начинает выходить из себя. И что мне ответить? Странно, что почему это он задался таким вопросом. Не знаю почему, но из-за его немного покрасневшего лица, мне захотелось сделать глупость. Поэтому я притянул его к себе за талию и со всей серьёзностью в глазах и в голосе сказал:  — Как раз хотел поговорить с тобой об этом, — я почувствовал, как это тело вздрогнуло. Аме смотрел на меня теперь немного настороженно. — Чудо ты маленькое, мне интересно, ты питаешься чем-нибудь или так, от скуки иногда ешь? Просто у меня бывают такие мысли, что если тебя просто так взять, то ты сломаешься напополам. На этих словах я сжал его талию сильнее. США опустил голову.  — Да ем я. Просто… У меня ограниченное многообразие в пище.  — Вегетарианец что ли? — с насмешкой спросил я. Вообще-то, это было не смешно. С таким телом может быть много проблем и болезней в будущем.  — Нет, я ем мясо! Только не всё. Я спокойно могу съесть куриное мясо, только вот от фарша и другой мясной пищи у меня сильная изжога. Поэтому я её не ем. И творог с сыром тоже играют свою роль. Меня начинает тошнить от всех этих блюд, — он сжал в своих пальцах край своей футболки, нервно прикусывая губу. — Поэтому я, наверно, такой худой. Мне сложно набрать вес. Тут и последствия — выдыхаюсь сильно от нехватки дополнительных белков и других полезных веществ в организме.  — И это может привести к обмороку. Я рад, что ты не страдаешь анорексией, но это тоже не очень радужно, — я прижал к себе Америку и стал медленно поглаживать его по спине. Он задрожал, но после удобно устраиваясь на моих коленях.  — Росс… Вот теперь ответь на мой вопрос…  — Считаю ли я тебя красивым?  — Угу… — я не видел его лица, но могу с уверенностью заверить, что он вновь покраснел. Как и я, впрочем.  — Странный вопрос. Разумеется считаю. Если ты думаешь, что у тебя не хватает в некоторых местах объёма, что твоё тело выглядит как разделочная доска, не делает тебя не красивым, — я прижал его сильнее. Может, это тот самый момент? — К тому же, ты красив не только внешностью, но и душой. У всех разные вкусы.  — Аа… — США запнулся. Когда это происходит, значит он хотел о чем-то спросить или сказать, но это либо слишком личное, либо слишком смущающее. Или все вместе. — Могу я быть в твоём вкусе? И сказав это, омега сильнее сжал на груди мою футболку. Что за день сегодня такой интересный? Кто-нибудь, когда-нибудь признавался в любви в подсобке спортзала? Я вздохнул.  — Чудо ты, маленькое… — я произнёс это слишком мягко и ласково, что сам от себя не ожидал. Как и Америка. Подняв свое красное лицо, США удачно подставил его для поцелуя. Не знаю, было ли это уместно сейчас или нет, но мне было уже абсолютно без разницы на всю эту ситуацию. Были лишь мы и наши губы. Но вместе с нежностью и страстью пришёл страх. Тот самый страх, когда я боялся, что не выдержу. Что не совладаю с эмоциями и желаниями. Однако он резко испарился, стоило Америке уронить меня на этот матрас, нависнув сверху.

***

Я сотворил в жизнь мою давнюю мечту, а ты подарил новую.

 — Ну ты понял или нет? — спросил меня Германия, поправляя свою сумку.  — Да, да, — хмуро ответил ему я, разворачиваясь в сторону парка.  — Да все будет прекрасно. Я надеюсь, ты поговорил со своими родными?  — Угу, конечно. Если бы не сказал, они бы меня потом с потрохами съели. Особенно отец и Украина.  — М-да, страшно иметь такую семейку.  — Ты то как со своим? — задал я очевидный вопрос. Потому что Германия пригласил тогда своего отца на свою свадьбу, но на деле получился не очень приятный разговор. Теперь вход в родительский дом для него закрыт. Никогда не понимал Нацистскую Германию. Он слишком строг и не терпит в свою сторону никаких возражений.  — Мы все ещё не разговариваем. Думаю, у моих детей не будет дедушки. Впрочем, может это и к лучшему, — лицо немца немного поникло. Он надеялся, что наличие внуков у его отца смягчит его нрав, но видимо, не подействовало.  — Ты не рассказал ему, что ждешь ребёнка?  — Да как тут расскажешь. Думаю, когда мой ребёнок родится, только тогда я смогу буду поговорить с отцом. А так, мне лучше уже поспешить домой. Турция просила, чтобы мы провели этот день вместе. День влюблённых, как никак, — Германия улыбнулся другу, собираясь уже уходить. — И да, не волнуйся ты так. США тебя любит и он точно согласиться. Да и, я уверен, его семья не будет против отдать свое чадо к такому замечательному альфе.  — Много болтаешь, иди уже.  — Хаха, пока. Я проводил взглядом своего друга и вновь развернулся в сторону парка. Америка должен выйти оттуда, так как живёт на другой стороне. Если честно, я пипец как волнуюсь. Кто бы не волновался, когда делал предложение? Я сжал в ладони синюю коробочку. Почему-то сердце снова начало бешено стучаться, а ладони потеть. Я поспешил спрятать коробку в карман куртки. И очень вовремя — из парка вышел Америка и побежал в мою сторону. Как только он находился в двух шагах от меня, с громким криком и смехом омега прыгнул в мои объятия. Я же поднял его на руки и прижал к себе. После рождества мы всегда так здоровались. Это стало нашей интересной традицией.  — Пошли прогуляемся! — уткнулся США мне в щеку, заявляя о подобном. Он все ещё ребёнок, пусть ему и двадцать четыре.  — Нет, сначала мы поедим. Потому что у меня такое чувство, будто ты сбросил лишние килограммы. И это оказалось правдой. После того интересного происшествия в спортзале Америка стал ещё легче и худее. А ещё у него появились круги под глазами, и щеки стали впалыми. Одним словом, мне не нравился его внешний вид. Он выглядел болезненным, будто его весь этот месяц с лишним что-то тревожило.  — О, поесть? Ладно. Хочу блинчики с шоколадом! Хаха!  — Разумеется. А ещё ты мне кое-что расскажешь на счёт своего внешнего вида, — и на этих словах Ам подозрительно дёрнулся и весь оставшийся путь до ближайшего кафе сидел на моих руках молча. И это пи%дец как настораживало. Я же буквально чувствовал, что его что-то мучает, и что он что-то от меня скрывает. Вот только, почему ничего не говорит? Зайдя в довольно тёплое помещение, пахнувшее чем-то сладким, мы заняли дальний столик возле окна. Постоянно там сидим. Аккуратно опустив свою омегу на мягкую обшивку дивана, я сел напротив. К нам тут же подошел официант, по виду ясно, что он студент. Сделав заказ, я уставился своими голубыми и холодными глазами на США. Он же наоборот опустил свои вниз.  — Ами… — я взял его за руку, нежно поглаживая. — Что случилось? Ты в последнее время сам не свой. Постоянно уходишь в свои мысли, стал худее, и чувствую, не высыпаешься, так как на твоём бледном лице сложно не заметить тёмные круги. Тебя явно что-то тревожит, что оно даже ночью не даёт покоя. И не пытайся сказать обратное, я же все прекрасно вижу.  — Росс… Я… — омега замолчал, схатившись обеими руками за мою руку. Его лицо стало ещё бледнее за считанные секунды. Мне казалось, ещё чуть чуть, и он свалится без чувств. Поэтому не теряя времени, я встал и переместился к нему, крепко обняв.  — Эй, тихо, все хорошо. Я же рядом. США сильнее прижался ко мне, уткнувшись носом мне в грудь. Я же в ответ уткнулся в его волосы, которые пахли корицей и зефиром. Так пах Аме. Официант, принесший наши заказы, без лишним вопросов удалился.  — Ну все, Аме. Я вообще-то позвал тебя не слезы лить, а провести время вместе. Хотя мы это делаем чуть ли не каждый день. И все же, давай ты поешь, а потом мы поговорим, — отстранив от себя заплаконное лицо, стёр остатки слез с его щеки поцеловал их. — И ещё, мне тоже есть, что тебе сказать. И я надеюсь, тебе это понравится. Оставшись рядом с ним в обнимку, я буквально с рук кормил США блинчиками. И ему это пипец как нравится, судя по довольной мордашке. Лёгкий румянец вновь окрасил его лицо, и я чувствую, как сам краснею. Съев чуть ли не половину, Аме стал впихать в меня вафли, что я заказал. Так, кормя друг друга, мы наконец закончили трапезу. Я заказал горячий шоколад с зефиром и корицей, ибо Америка страшно его любит. Себе же обычный чёрный чай. Уткнувшись в макушку омеги, я пытался подобрать слова, чтобы начать разговор, о котором думал всю неделю, что ещё и семью пришлось на уши поднять. Какая это была жесть, кто бы знал.  — Америка?  — Да? — он взглянул на меня, улыбаясь. Я уже не чувствовал того нагнетающего настроения у него, что было при встрече. Что мне сказать?  — Если я скажу, что хочу построить с тобой семью, общее будущее, ты поверишь мне и согласишься? — я замер, а моё дыхание автоматически сперло. Он тоже замер, а потом медленно поднял на меня свой взгляд, находясь в лёгком удивлении.  — То есть.? Стать… Семьёй? Вместе?  — Да… Поэтому я и позвал тебя сегодня прогуляться. Америка… — я осторожно выпустил его из объятий и потянулся к куртке, которую я снял ещё при входе. Вытащив из кармана синюю круглую коробочку, я протянул её США, открыв перед его лицом. — Теперь спрошу официально. Америка, ты выйдешь за меня? Омега пару секунд переводил взгляд с кольца на меня. Он сидел в чистом шоке и, помоему, ничего не понимал. Но потом просто обнял меня и крепко прижал к себе.  — Россия… Да, да, да… Я выйду за тебя… Он что, плачет? А, снова. Обняв в охапку свое чудо, мы так сидели минут шесть-семь точно. Он отлип от меня, шмыгая носом и пытаясь избавиться от слез. Я положил коробку на стол, где уже стояла кружка горячего шоколада и мой чай. Когда это они там появились?  — Ну, всё. А теперь, я бы хотел услышать то, что ты хочешь сказать. Или собирался.  — Просто… Я так боялся твоей реакции, когда узнал об этом… И… — США судорожно выдохнул, перебирая свои пальцы и смотря куда-то в сторону. Это настолько страшная новость? — В общем, Росси… Ты станешь папой… Где-то через восемь месяцев. Мне казалось, что время остановилось. В тот миг для меня пропали все звуки. Я молча смотрел на Америку и не понимал…  — Чем я заслужил тебя, чудо? — и я просто прижался к его лбу своим, тихо смеясь. На самом деле, я пытался не рассплакаться, — Или, правильней будет сказать, чем я заслужил вас обоих.  — Роооос…  — Чшшш. А то опять заплачешь, — я медленно поглаживал его щеки. И в тот момент я просто радовался, что сидим мы в дальнем и неприметном углу. Уверен, мои глаза были на мокром месте. — Но теперь ты никуда не денешься, а это значит, что я прослежу за тем, чтобы ты набрал вес. Особенно в области таза. И сказав это, я ущипнул его за ягодицу. Америка тихо ойкнул, мигом покраснев.  — Зачем мне вес набирать? Ты сам говорил, что я тебе и таким нравлюсь.  — Тебе надо вернуть килограммы, а ещё потому, что детей так легче рожать. Так что, будем толстеть вместе.  — Идиот…

***

Будь проклят тот день, когда врачи сообщили нам не самую приятную новость.

Я замер перед окном, смотря на пасмурное небо. Большие капли дождя падали с большой скоростью, разбиваясь об землю, создавая шум. Я же просто смотрел на это все. Погода выражала наше с Аме состояние последние три дня. Отлипнув от созерцания улицы, я направился в спальню. США как раз должен быть там. Аккуратно открыв дверь, я зашёл внутрь. В комнате стоял полумрак и тишина, прерываемая шумом дождя через открытое окно. Америка лежал на кровати, спиной ко мне и смотрел, я так думаю, в окно. Я медленно направился к нему и сел на колени перед кроватью. В следующую секунду я приложил свою голову к его спине, вдыхая такой родной запах корицы и зефирок. Аме дернулся, но продолжил так лежать. Я слышал его мирное размеренное дыхание, слышал, как бьётся его сердце. Привстав, я переместил свою тушу на кровать, обнимая своего супруга со спины. Руки сразу очутились на довольно округлом животе и стали гладить его. Сам я лицом уткнулся в его шею, щекоча его кожу своим дыханием. Это дало свои результаты. Тихо фыркнув, Америка посмеялся, кладя свои руки поверх моих.  — Щекотно, — тихо прошептал он, поварачиваясь ко мне. Тут же я поцеловал его, на этот раз дыша куда-то в район ключи. — Пх, Росс…  — Я не отпущу тебя из своего плена. И его тоже, — продолжая гладить его живот, я опустил голову ниже, и поцеловал его тоже. — Как там наш малыш?  — Прекрасно. Мы так и продолжали лежать. Я целовал его живот и что-то говорил нашему ребёнку, а Аме лишь посмеивался, перебирая пальцами мои волосы. И все бы хорошо, если бы только в мою ладонь, лежащую на животе, что-то не ударилось. В следующую секунду мы в удивлении пялились друг на друга.  — Господи, Россия… Он толкнулся… — не веря происходящему, Америка расплакался, утыкаясь мне в грудь. Я сам чуть ли не лил слезы, прижимая к себе это хрупкое тело. Врачи сказали, что из-за особенности телосложения Америки и рациону его питания, у ребёнка будет мало полезных веществ для развития, и он может родиться либо недоразвитым, либо уже мёртвым. Однако, последний месяц мы с Америкой делали все возможное, чтобы это предотвратить. Чтобы наш ребёнок был живым и здоровым. Неужели получилось?

Не совсем

Осень. 26 сентябрь. 12:03. 20## год. Роддом.

Нет, нет, нет! Неужели совсем ничего не сделать?! Они могут умереть!

 — Боюсь, что эти роды будут не самыми лучшими. Вашему супругу противопоказаны нагрузки в связи со слабым телом, поэтому мы используем кесарево сечение. Но… Ничего не обещаем. Либо умрёт он, либо ребёнок. В плохом случае, они оба.

Эхом у меня в голове проносятся слова врача, что следил все эти месяцы за состоянием Америки. Так почему он говорит об этом только сейчас? Тоже надеялся на хороший исход? Как опрометчиво и глупо для врача. Я бежал за людьми, что везли Америку в родильный зал. Да, я увязался следом. Да, я буду присутствовать на родах. Потому что так будет легче США. Так будет легче мне… Я обещал, что бы ни случилось, где бы мы не были, всегда быть рядом с Аме. Рядом с ними. Мне дали халат, перчатки и шапочку. У меня бешено стучалось сердце, а на глазах плыли круги от волнения, но я смог без проблем это все надеть. В зал зашли ещё пару мед-сёстер и братьев, а также врач, что будет кесарить. Я взглянул на Америку, что лежал на койке, со страхом в зелёных глазах, сжимающий больничный халат в руках. Его лицо вмиг озарилось болью. Схватки начались совсем недавно, но ему уже тяжело. Я подбежал к нему и взял за руку, крепко сжимая и смотря ему в глаза.  — Р-ос-сия…  — Я здесь. Рядом.  — Мне больно… — он всхлипнул и притянул меня ближе, уткнувшись в плечо. А я просто молча стоял рядом с ним, сжимая его дрожащую ладонь в своей. И понимал. Что во всем этом виноват я. Моё еб%ное желание оказалось сильнее здравого смысла и моего страха. А теперь то, чего я боялся, может сбыться. Если бы я тогда только сдержался. Если бы… Хах, ничего бы этого не было. Ничего… Нет. Было бы. Но позже. Только после того, как состояние Америки было бы более стабильным. А сейчас… Ему тяжело. Моему маленькому чуду тяжело. И страшно. Как и мне. «Сегодня не обойдётся без жертв.» Осознание этого мгновенно проскочило в моих мыслях и застряло там. И больше не смог сдержать слезы, которые последний раз показывал только в детстве. Я уже ничего не мог сдержать. Мне оставалось только сжимать его руку и уткнуться в светлую макушку, вдыхая запах корицы с зефирками и… Чего-то нового. Время тянулось так медленно, да и мне на него было абсолютно плевать. Я лишь смотрел в эти яркие зелёные глаза и… Ни о чем не жалел? Возможно. Америка смотрел на меня в ответ и сквозь слезы улыбался мне. И от этого хотелось выть. Мне лишь оставалось так же улыбаться в ответ и надеется на чудо. Надежда умирает последней? Она давно умерла.  — Ещё чуть-чуть. Мы почти его вытащили, держись! — крикнул какой-то врач с права. И в этот миг лицо омеги вновь исказилось гримасой боли. Брови нахмурены, а губы плотно сжаты. В этот момент США одновременно сжал пальцы на моем плече, я лишь тихо шикнул, надеясь, что он не услышал. Ему больнее, чем мне. И в следующие минуты напряжённую атмосферу в палате разрушил детский плач. Моё сердце пропустило удар, а Ам облегчённо откинулся назад. Я приподнялся, и моё тело пронзила боль и судорога. Я находился слишком долго в одном положении, что мышцы непроизвольно свело. Краем глаза заметил, как медработники аккуратно моют ребёнка, который все ещё плакал. Он жив? Америка! Я резко перевёл взгляд на мужа. Он лежал с закрытыми глазами, но я все ещё чувствовал, как он дышит, пусть и слабо. Но он тоже жив. Ведь так?  — Аме… — я коснулся его щеки рукой, на что омега приоткрыл глаза, но мне отчётливо было видно, с каким трудом он их открыл.  — Россия… Всё хорошо? Я ничего не ответил. Ведь не был уверен в том, что Америка сейчас просто не перестанет дышать. Но мне и не пришлось отвечать. Одна из медсёстер аккуратно подошла к нам, держа в руках свёрток с нашим сыном. США даже привстал, на что девушка отдала малыша нам, пристроив его на груди омеги. И приобняв сына, прижимая его тело к себе, Ам заплакал. Я лишь смотрел на эту картину и в душе чувствовал, что Америка плачет не только от радости. Он чувствует, что не протянет. И от этого я сам непроизвольно начинаю плакать, прижимаясь к этим двоим. «Кто же знал, что так, вместе с ребёнком, мы обнимаемся в первый и последний раз?» Я вздрогнул, когда чья-то рука коснулась моего плеча. Посмотрев на Америку, моим глазам предстала его слабая и короткая улыбка.  — Возьми его, Росс, подержи. От страха не знаю куда деться, так что приходится брать сыночка на руки. И вздрагиваю. На меня смотрит моя маленькая копия, только глазами Америки. Вдруг врачи вокруг закопошились, и один из них вывел меня в другую комнату, со стеклянным окном, показывающий на родильный зал. Я крепче прижал к себе младенца и со страхом оглянулся на Америку. Лишь на мгновение наши взгляды встретились и на его лице расцвела улыбка.

Лишь на мгновение

***

Не пора ли очнуться?

Вспышка и я вскакиваю с кровати. Тяжело дышу и пытаюсь перевести дыхание, одновременно стараясь понять, где я нахожусь. Как-то только прихожу более менее в себя, оглядываюсь. Я в своей комнате. Падаю обратно на подушку и просто смотрю в потолок. Снова. Снова мне снятся эти воспоминания. Они стали просто кошмаром. Как же сложно в один и тот же день вновь переживать тот год. Я чувствую, как они просто морально убивают меня. Боюсь, что сойду с ума, а этого так не хочется. В дверь стучаться. Тихо смеюсь, понимая, кто это может быть.  — Заходи, я уже проснулся, — сажусь на постели и смотрю, как дверь открывается и в проёме появляется тёмная макушка мальчика.  — Пап?  — Иди сюда, Ассия, — хлопаю рядом с собой на кровати, на что сын радостно улыбается и подрывается с места, забираясь босыми ногами на кровать. Удобно устроившись, маленький альфа прижался ко мне. Приобняв его за плечи, мы сидели так в тишине пару минут.  — С Днем рождения, сынок. Ассия улыбается и крепче меня обнимает, а мой взгляд утыкается на фотографию улыбающегося Америки, стоящую на полке.