Дождь забытой боли

Цени мгновение единственной встречи (японская пословица)

      Япония, Сэнгоку дзидай, эпоха воюющих провинций.       Междоусобные войны сёгунов. Победа одного — поражение другого, а значит, бегство из обжитых мест, от пепелища сожженных дотла и разрушенных домов, тел убитых.       Сколько из них приняли смерть в честном бою или были убиты под покровом ночи наемными убийцами? Сколько совершили благородный акт самоубийства, не в силах защитить свои владения от разорения?       Сколько самураев за эти неспокойные годы потеряли хозяев и стали ронинами, а затем спились или вышли на большую дорогу промышлять разбоем?       Мори Огаю, сёгуну столичного региона Кинай, такая печальная участь не грозила. Объединив под своим руководством окрестные княжества, управляемые сэнгоку даймё, он мог не бояться агрессии со стороны воинственно настроенных соседей. Наоборот, его уверенное положение на политической арене страны заставляло их искать в его лице союзника и защитника. За щедрую плату, разумеется.       Во многом его военная мощь оказалась возможной благодаря одному из верных самураев Мори-сана, равных которому не было во всей Японии. Равных в буквальном смысле этого слова. Грозная правая рука сёгуна Накахара Чуя был наполовину француз со стороны отца — мореплавателя и поставщика оружия для японских правителей, который взял в жёны японку по имени Озаки Коё и увез ее во Францию, где она родила сына. Через пять лет женщина вернулась на родину вместе с красивым мальчиком с белой как дорогой фарфор кожей, рыжими волосами и глазами цвета лазури.       Ребенка вырастили и воспитали в лучших традициях японской культуры и военного искусства. Он виртуозно владел не только всеми видами холодного, но и огнестрельным оружием, был талантливым командиром и искусным тактиком. К двадцати двум годам Чуя уже стал ближайшим помощником и советником своего господина. Он отважно вел себя в бою, соблюдал необходимый этикет в обществе, но иногда все же был не по-восточному раскован в манерах, когда сам того желал. Несколько раз с момента переезда матери на родину Накахара побывал в Европе, отведав там многие из запретных плодов. Юноша совсем не был похож на коренных темноволосых жителей страны, не укладывал волосы в традиционную мужскую прическу, по европейской моде оставляя шелковистые рыжие локоны свободно спадать на плечи или убирал в небольшой хвост на левом плече. Но это нисколько не умаляло преданности слуг и подчиненных и, уж тем более, страха врагов, представших перед ним лицом к лицу. Для многих встреча с ним в поединке оказывалась последней.       Именно Накахара-доно вел переговоры с представителями потенциальных союзников своего господина: лично принимал их в замке, беседовал, а потом уже решал, достоин ли просящий быть принятым под крыло влиятельного и сильного покровителя, сможет ли обеспечить в полной мере плату за услуги, которые будут оказаны.       И сегодня Чуя ждал очередного гостя, представлявшего интересы сёгуна Фукудзавы Юкичи из области Ава на Сикоку, самурая по имени Дазай Осаму. О будущем визитере Накахара знал только то, что тот несколькими годами моложе. Доходили слухи, что стать главой семейного клана в столь раннем возрасте юношу вынудила недавняя смерть отца. Наверное, этот юнец обладал какими-то скрытыми талантами, думал Накахара, раз ему поручили такую ответственную миссию — договориться о защите людьми Мори-сана своих территорий от агрессии северных соседей взамен на пополнение казны. И с кем? С самим рыжеволосым дьяволом, меч которого не знал пощады.       Дазай Осаму действительно был младше, недавно ему исполнилось девятнадцать лет. Десять из них ему пришлось провести вдали от семьи в храме Кономинэдзи, где он воспитывался и обучался, одновременно получая лечение и восстанавливая душевное здоровье после трагического случая, произошедшего с мальчиком в восьмилетнем возрасте, когда на дом его семьи напали наемные убийцы. С тех пор на теле юноши остались шрамы, не видимые постороннему глазу под одеждой, разве только на шее над воротником дзюбана.       Несмотря на вынужденную изоляцию, молодой человек успешно овладел всеми знаниями и навыками достойного продолжателя самурайского рода и был готов встать во главе семьи после убийства отца наемниками. Но ответственность миссии, порученной ему сёгуном, все же накладывала отпечаток в виде легкого волнения пред встречей с загадочным рыжеволосым самураем, о котором ходили страшные слухи по всей Японии.       Когда на исходе дня Чуе доложили, что гость наконец-то прибыл в замок в сопровождении слуг, тот велел проводить его в главный зал. Подойдя к раздвижным дверям, возле которых, как и по всему замку внутри и снаружи, в молчаливом карауле стояли вооруженные люди, он заглянул в незаметное снаружи отверстие в бумажной перегородке и увидел гостя сидящим на дзабутоне около длинного низкого стола. Прямая осанка, тонкая фигура, видимо, высокий рост. «Интересно»…       Он едва заметно кивнул охранникам, и они раздвинули в стороны сёдзи, пропуская хозяина.       Увидев входящего, гость легким грациозным движением поднялся на ноги и согнулся в поклоне. Хозяин подошел ближе и поклонился в ответ, пытаясь получше разглядеть визитера. Действительно, довольно высок, примерно на голову выше него самого. Чуя долгое время прожил среди японцев, он с детства привык к суровой внешности мужчин и сдержанной красоте женщин. Его мать была очень красива. Некоторые из куртизанок, с которыми он проводил время, были красивы. Впервые этот эпитет ему захотелось применить к мужчине. Дазай-доно был красив: недлинные мягкие каштановые волосы свободно спадали на лоб и шею, большие чуть раскосые глаза какого-то удивительного карего с золотистым отблеском цвета, бледная кожа и точеные скулы, красивый нос и прямая линия губ. Изящная фигура и уверенная грация. Захотелось немедленно посмотреть, как он движется в поединке.       Выпрямившись, Накахара сказал:       — Добро пожаловать в замок Нара, Дазай-доно.       — Благодарю вас за гостеприимство, Накахара-сама, — ответил прибывший.       Они сели у противоположных концов стола и по знаку хозяина стоящие рядом слуги наполнили масу сакэ.       — Надеюсь, вы добрались без излишних волнений? В наших краях путников могут поджидать неприятности, — сделав глоток теплого напитка, поинтересовался Чуя, продолжая исподволь изучать посетителя.       — Да, наш путь был легок и завершился благополучно, — едва пригубив напиток, произнес Дазай.       Сказать, что его самого удивила необычная внешность владельца замка, значит, не сказать ничего. Он был просто потрясен странной иноземной красотой хозяина! Кажущаяся хрупкой, невысокая фигура в ярком кимоно и хакама цвета охры, резкий хрипловатый голос. Рыжие локоны даже на вид показались ему мягче самого дорогого шелка. Удивительного цвета глаза, в которых можно утонуть, как в чистой заводи пруда, смотрящие на тебя властно и холодно. Юноша не был девственником, и хоть опыт общения с женщинами он имел небольшой, все же мог сейчас с уверенностью сказать, что красивее и нежнее кожи не видел ни у одной из женщин. Хотелось немедленно взять тушь и нарисовать на листке торинокогами прекрасный образ представшего перед ним мужчины.       Но нужно было сохранять самообладание и достоинство: во-первых, перед ним все-таки мужчина, во-вторых, необходимо помнить о порученной ему миссии.       — Мы можем без промедления перейти к вопросу, с которым вы сюда прибыли, ведь завтра вы отправляетесь обратно? — Слова хозяина, произнесенные игривым тоном, прервали ход его мыслей.       — Да, я на долгое время оставил свой дом без защиты, чтобы посетить ваш замок и передать прошение моего клана господину Мори.       С этими словами он достал из-за пояса свиток, скрепленный печатью, отдал подошедшему слуге, который передал его хозяину. Накахара взял свиток и небрежно положил на стол рядом с масу. Раскрывать и тем более читать прошение он пока не собирался. Всему свое время.       — Вы же понимаете, что господин Мори может никогда не увидеть этого послания? — сверля взглядом порозовевшие щеки Дазая, продолжил Чуя. «Мальчишка даже пить не умеет».       — Мне бы не хотелось такого исхода дела. Поверьте, моей семье есть, что предложить господину Мори.       — А что вы можете предложить лично мне?       Вопрос слегка сбил гостя с толку. Он вдруг ощутил себя попавшим в западню.       — Что вам будет угодно, Накахара-доно?       «Неужели так легко?»       — Поединок на мечах, сейчас же.       Хозяин встал, гость последовал его примеру, взяв катану, которую он, садясь у стола, вынул из-за пояса и положил рядом с собой на циновку. Выбора у него не было.       Надев обувь, в сопровождении слуг они вышли через внешние сёдзи на улицу и прошли по внутреннему двору в одно из соседних помещений, которое оказалось тренировочным залом. Накахара был безоружен, поэтому один из слуг принес его катану.       — Думаю, что для разрешения нашего с вами вопроса нам хватит дайто. Можете отложить ваш вакидзаси в сторону, Дазай-доно. — Голос рыжеволосого самурая все больше приобретал издевательские нотки. Честно говоря, он не сомневался в своей победе над этим юнцом. Нет, убивать он его не собирался, но унизить и проучить очень хотел! А еще хотел посмотреть на движения его худого высокого тела в кимоно темно-синего цвета, которое удивительно шло кареглазому самураю.       Дазай, не смея возражать, вынул из-за пояса сёто и положил на циновку. Противники обнажили мечи, отбросив в сторону ножны, и встали друг напротив друга в боевые стойки. Поединок начался с удара хозяина, который, впрочем, был отбит гостем без особых проблем. Взмахи мечей, выпады, блоки, удары следовали один за другим с молниеносной скоростью, противники кружили по залу, не уступая друг другу. Накахара наслаждался: он не ошибся в противнике, его движения были изящны и уверенны. Гость не наседал, а лишь защищался, прекрасно понимая, что не в его интересах злить хозяина. Но и сдаваться просто так тоже не хотел, чем еще сильнее раззадорил рыжего дьявола. Тот был в полном восторге от поединка, но решил, что пора заканчивать играть с красивой мышкой. Собираясь окончить дуэль эффектным движением, он, предвкушая победу, занес меч и молниеносно ударил из такой позиции, что должен был пройтись легким касательным движением лезвия катаны по ткани кимоно противника, слегка зацепив плечо… Но его удар был не менее молниеносно отражен движением меча Дазая, сбившим падающий сверху дайто сильным и замысловатым ударом, отчего клинок отлетел на некоторое расстояние от противников и вонзился в циновку.       Чуя слегка опешил. «Это еще что такое?»       Дазай опустил катану и поклонился хозяину.       — Прошу простить меня, Накахара-доно, — произнес он.       — Вам не за что извиняться, Дазай-кун, — ответил ему Чуя. — Признаться, такой прием я вижу впервые, но признаю вашу победу честной.       Он подошел к торчавшему из пола мечу, вытащил его и вложил в ножны, поднесенные слугой. Взглянув на гостя, он довольно улыбнулся и сказал:       — Я передам ваше прошение господину Мори, более того, сам буду лично ходатайствовать перед ним за оказание вам помощи. Благодарю вас за поединок и приглашаю поужинать со мной.       Дазай удивился такому повороту дела. Он ожидал как минимум раздражения, если не злости из-за того, что посмел одержать победу над противником, не знающим поражений, в его доме, на глазах у его людей. Тем более он был удивлен тому, что ему пообещали помощь. Это было главным, чего он добивался, все остальное не так уж важно.       Или нет? Почему этот мужчина так странно смотрел на него сейчас?       — Благодарю вас, я не голоден. Если позволите, я бы отдохнул перед завтрашней обратной дорогой, — ответил он.       — Вас проводят в вашу комнату.       Дазай поклонился и вышел вслед за слугой во двор. Ночной сад тонул в тишине прохладной летней ночи, нарушаемой лишь тихим стрекотом цикад. Они прошли по освещенным тачи-гата дорожкам сада и вышли к небольшой террасе у одной из стен замка. На террасе стояла небольшая фурако, которая, судя по поднимающемуся над ней пару, была подготовлена для омовения гостя. Слуга проводил его в выходящую на террасу комнату, где все было готово для ночлега. Там уже находился легкий багаж прибывшего.       Поклонившись, слуга ушел. Оставшись один, Дазай решил, что посидев немного в фурако и смыв с себя пыль дороги и эмоции сегодняшнего вечера, сможет лучше уснуть. Перед дорогой необходим отдых, иначе обратный путь будет тяжелым, а этого ему хотелось меньше всего. Он переоделся в юкату и вышел на террасу. Температура к ночи упала, но нагретые ванны распространяли над собой ауру приятного влажного тепла. Совершив омовение в одной из ванн, он перешел в другую, предназначенную для разогрева и расслабления. Погрузившись по пояс, он сел на скамеечку и, облокотившись спиной о стенку ванны, закрыл глаза. Образ рыжеволосого хозяина замка не шел у Осаму из головы. То, каким взглядом тот посмотрел на победителя, его улыбка… Словно выиграв поединок, тот еще больше загнал себя в ловушку. Знать бы, какую. Ведь Накахара не мог нарушить свое слово самурая…       — Дазай-доно, не возражаете, если я присоединюсь к вам? — Хрипловатый голос хозяина прозвучал совсем рядом.       Дазай открыл глаза и с удивлением обнаружил того, кто занимал в данный момент его мысли, стоящим перед фурако в не запахнутой юкате прямо на обнаженное тело. Хозяин все также заинтересованно смотрел на своего гостя, также лишенного сейчас одежды.       Разрешение ему было не нужно. Юката легко соскользнула с острых плеч и опустилась на деревянный пол террасы. Оставшись в фундоси, Чуя спустился в ванну к гостю и сел напротив. Он знал, что под одеждой юноши скрываются шрамы, и сейчас своими глазами видел косые неровные рубцы, покрывавшие его шею, грудь и плечи.       — Вы стесняетесь своих шрамов, Дазай-кун?       — Иногда мне кажется, что другие стесняются их больше, Накахара-доно, — ответил гость.       — Ко мне это не относится, — ответ прозвучал странно, еще более странным было то, что рыжеволосый хозяин вдруг оказался совсем близко, поднял руку и провел подушечками пальцев вдоль одного из шрамов на худощавой мускулистой груди гостя. От этого прикосновения по телу юноши пробежала волна мурашек, а вода в фурако показалась для его ставшей вдруг горячей кожи слишком холодной.       Что происходит? Разве один мужчина может так касаться другого мужчины? И почему его тело хочет еще прикосновений? Хочет… больше.       — Пойдем, — шепот заставил на мгновение потерять рассудок, забыть о том, что ты в любой ситуации обязан быть сдержанным и вести себя достойно, чтобы не уронить чести самурая.       Он поднялся из ванны вслед за хозяином, надел свою юкату и хотел завязать пояс, но этого ему сделать не дали. Чуя, игнорируя собственное кимоно, так и оставшееся лежать на полу террасы, взял его за запястье и повел в комнату, которую Дазаю выделили для ночлега.       Внутри было тепло. Помещение тонуло в полумраке, лишь на столике возле стены неярко горел ариакэ андон. На полу посередине комнаты был расстелен татами, к которому подвели юношу и, потянув твердой рукой за удерживаемое запястье, опускаясь на колени, заставили опуститься рядом с собой. Они оказались в опасной близости друг от друга, и Осаму не мог отвести взгляд от красивого лица рыжеволосого самурая, его глаз, которые, казалось, горели изнутри лазурными огнями, пока руки осторожно исследовали его тело, покрытое шрамами, зарывались в каштановые волосы, ласкали шею, поднимались к лицу, обводя скулы, проводя большим пальцем по губам. Эти прикосновения заставляли возбуждение волнами пробегать по телу Дазая и отдаваться жаром в паху. Такие странные и сладостные ощущения он испытывал впервые.       — Накахара-доно…       — Тс-с, — властно произнес хозяин, — не нужно ничего говорить. Я вижу, как ты откликаешься на мои ласки. Ты подарок судьбы, Осаму, и я не собираюсь отказываться от такого шанса. Ты смущен? Хочешь, чтобы я остановился и ушел прямо сейчас?       — Нет, — звук собственного имени, произнесенного Накахарой, заставил волну жара пройтись по всему телу юноши, а сорвавшийся с губ ответ удивил его самого, но был сейчас единственно верным.       — Тогда молчи.       Только сохранять молчание с каждой секундой становится все труднее. Поцелуй, начавшийся с осторожного касания губ, постепенно становится все настойчивее и глубже, когда Накахара с удовольствием осознает, что сопротивления нет и не будет. Этот юнец такой неискушенный, но такой податливый. Его дыхание тренированного самурая становится прерывистым, хриплым, с губ срываются с трудом сдерживаемые стоны. Язык Чуи проникает в рот юноши, ласкает, он с острым восторгом принимает чужие робкие ответные попытки. Губы сминают чужие, терзают, зубы покусывают мягкую плоть.       Когда отвечают губы,       От счастья кричу беззвучно.       Ты меня слышишь.       Изящные сильные руки, все это время неустанно исследовавшие тело юноши, сбрасывают наконец с его плеч юкату и давят сверху, заставляя опуститься на татами. Склонившись над юношей, Накахара смотрит в его потемневшие от желания глаза, берет его ладони в свои и кладет себе на плечи.       — Просто делай, что тебе нравится, я все-таки не о́ни — кусаюсь, но это приятно, — шепчет он в зардевшееся ухо…       Дазай с лихвой оправдал все его надежды и оказался очень способным кохаем. Его податливое тренированное тело, казавшееся Чуе еще более прекрасным и желанным благодаря покрывавшим его шрамам, было ненасытным и неустанным. Еще более ненасытным был сам хозяин. Сколько бы ни длился их любовный поединок, соперники не желали уступать друг другу. Им хотелось больше. В конце концов, оба вымотались и лежали на татами в объятиях друг друга, не в силах пошевелиться, изнемогая от сладостной боли и усталости.       Снаружи шел дождь. Ночь была на исходе.       Накахара нехотя высвободился из объятий и поднялся, собираясь уходить.       — Рассвет совсем скоро, осталось не так много времени на отдых. Тебе предстоит долгая дорога, — сказал он.       — Она будет короткой, потому что мои мысли теперь с тобой, сейчас и навсегда, — ответил Дазай.       — Это пламя очень опасно, не сгори в нем.       — Мотылек сгорел?       Но важнее, что он решился       Лететь на свет.       — Это очень красиво.       — Ты красивее, Чуя.       Зачем много слов?       Прошепчу твое имя,       И сказано все.       — Прощай, Осаму.       Не дожидаясь ответа, Накахара вышел во дворик и закрыл за собой сёдзи. Он поднял свою юкату и, несмотря на то, что она была влажной от прошедшего дождя, закутался в нее, охлаждая разгоряченное тело. Следом и мысли начали понемногу приходить в порядок.       Дождь забытой боли       надломил молодой пион.       Потаенная нежность.