Пыльные дороги

Наполненный заботами и суетой день клонится к закату. Прихожане, молившиеся и нет, с приличным почтением кланяются и, шаркая, расходятся по домам. Своим или чужим, кого это волнует? Служки гасят лампады – одну за другой, с молитвами и песнопениями, в нужном порядке – и церковь постепенно погружается в сумрак, пронизанный тенями и золотыми отблесками. Они расходятся, каждый вслед за своим изошедшим на горчащий дымок огоньком. Вслед за сумраком приходит шелестящая удаляющимися шагами тишина, в которой еще не смолкшие голоса звучат все гулче. Торжественнее. Мрачнее. Сияние свечей и лампад завершается одним трепещущим языком пламени. Слитный хор завершается одиноким голосом. Твоим. …ибо голос мир сотрясает, От пределов земли до подножия Трона, И несет в себе Свет, О, Создатель, Твой Свет… Когда исчерпываются слова и в кристальной тишине остается только неведомый звон, пламя – искра во тьме, пугливое пятно – трепещет. Трепещет, но не сдается. Цепляется за тающие капли масла. Скользит по виткам фитиля. Силится умножить себя – в витражах, в тусклых боках других лампад и завитках орнамента стен. В глазах напротив, что мгновением назад были закрыты и полны слез. Оттуда – из-за пределов, недоступных огню, из хрустального звона, чуждого слуху, но наполняющего собой все – приходит голос. Другой. Иной. Изменчивый, как пламя, нерушимый, как Морозные горы. Неодолимый, как прибой, терзающий скалы. Его не понять, не услышать, не опознать слов и звуков – лишь знать: вот, голос и вот, внимающий ему. Просьбы? Увещевания? Соблазны? Чарующий шепот, от которого разгораются мочки ушей, а по затылку сквозит ледяным дыханием? Голосу нет дела до дрожащего в неверной полутьме существа, как нет ему дела до торжественной толпы в чертогах Вал-Руайо или исполненной боли мольбы Минратоусских башен. Он есть, а все иное – не существенно. Он есть, и мир, что сложен вокруг него обретает смысл и завершенность, и движение – облаков, морей, царств и гор – струится согласно с ним, и всякое событие, от сгоревшего мотылька до отравленных Мором земель, занимает свое место в череде событий, пелене событий. Паутине, плотным коконом охватывающей неизменное и стремящееся к своему концу. Стоит поддаться ему, и ледяное око обратится к ничтожной точке, затопит ее благословенным холодом, заставляя замереть, обрести единство прошлого и грядущего в миге, обрести, наконец, полноту. Себя. Стать, нагому и лишенному покровов, вровень с неохватными стволами Бресилиана. Преисполниться тяжести амарантайнских волн. Седыми выстуженными пиками авварской вотчины подняться к мириадам пылающих в вышине лампад. Кто ты? Голос колеблет плоть и твердь, слившиеся воедино. Гонг мира рвет ветошь мыслей и чувств. Хрусталь собственного существа отдается серебряным звоном, и мириады граней искрятся, переливаются, разбрасывая преображенные блики до самых пределов мира. Кто ты?! Рябью исходят стены и крошатся, распадаясь в прах, пространство, время, смысл и воля. Чистое пламя разгорается внутри, отвечая и ярясь. Мириады звезд и мириады искр смыкаются друг с другом – янтарь, смарагд и аметист – кружевной тесниной, сжимающей, сминающей радостно трепещущую суть. Предвкушающую: раствориться, истечь предосенним туманом, завыть секущей лица и холмы вьюгой… Кто ты?!! - Брат Эдвин, вы идете?.. Лопнувшая струна. Поднимаются веки, и огонек лампады тонет в глазах. В рдеющем золоте взгляда. *** Тишина поглотила комнату, и тени, копящиеся по углам, казалось, загустели, придвинулись к сидящим на полу неподвижным фигурам. Впрочем, и сами фигуры были сродни теням: бесформенные одежды, бесчисленные складки – суета и неподвижность в слабом отсвете медленно плывущих в воздухе сгустков света. - Брат Эдвин?.. - Это было мое церковное имя. – безразлично отвечаешь ты. – Храмовник, что привел меня в монастырь, сказал, что так звали его приятеля. Он никогда не говорил, чем этот приятель был ему дорог и куда делся, но, полагаю, вряд ли его можно было бы застать по эту сторону Завесы. - А настоящее имя? - Мне сказали, что его стоит забыть, поскольку прежнего меня не стало, а новый… Повисло недолгое молчание. Наконец, одна из фигур шевельнулась, и что-то тускло блеснуло в ее руке. - Хорошо. Продолжим. Расскажи об этом…