Последний вечер

Когда-то это должно было произойти. Рылеев знал: все смертны, и он не исключение. Обидно было уходить так рано, ведь ему не исполнилось еще и тридцати лет, ему всего двадцать семь, неужели это так много для насмешницы-судьбы? Он столько не успел сделать, столько не успел сказать, и отцу, и матери. Будут ли они скучать? Будут ли винить себя в его скоропостижной кончине? В любом случае, мужчина уже не помнил, когда последний раз звонил им или писал, да и его существование игнорировалось полностью: никому нет дела до безработного поэта-неудачника, живущего последние несколько лет жизни в квартире на окраине, в полном одиночестве, в окружении лишь книг да набросков. А теперь он узнал, что серьезно болен. Рак – не приговор на его стадии. Он не умрет завтра, и, может быть, даже проживет полгода или год. Но он не хочет. Разве есть в этом какой-то смысл? Жить дальше? Он не занимается ничем полезным, не жертвует деньги на благотворительность, не делает научные открытия. Он даже не может говорить, будто кому-то будет больно от его смерти, ведь он действительно ни с кем не общается. И некому подарить улыбку, Никто не согрел объятия. Никто не черкнет открытку. В ответ на слезу распятия. В баре было необычайно жарко, даже для середины июля, духота проникала несмотря на открытые окна и постоянно хлопающую входную дверь. Занавески пропахли сигаретным дымом насквозь, а в воздухе висел запах алкоголя и приторных женских духов. Бледно-розовая, даже, скорее, почти белая рубашка на мужчине липла к его стройному телу, неприятно пропитываясь потом. Трубецкой повел плечами, опираясь одним локтем на барную стойку, держа в левой руке граненый стакан. Он не может, больше не может сидеть дома под холодными струями душа, счета за воду и так стали неприлично большими, к тому же, он уже не помнил, когда последний раз ходил выпить с коллегами, поэтому, не без колебаний, он согласился на очередное предложение Миши пойти пропустить пару стаканчиков. Миша, или как ласково его называли – Мишель, был практически самым младшим сотрудником компании, но работал как лошадь – уговорить его пойти домой поспать иногда удавалось только Муравьеву, что имел на того особое влияние . Трубецкому Бестужев нравился – парень толковый, идеи дельные, хотя, порой и радикальные, в силу возраста скорее. Но то, чем дорогой Мишель завоевал внимание и приятельское отношение всей команды – это дикие вечеринки, что тот закатывал по поводу и без, а когда времени на вечеринки не было, он перебивался между делом барами, где распугивал всех посетителей пьяными завываниями с предложением свергнуть власть и прочими оппозиционными лозунгами, совершенно не заботясь о последствиях. Трубецкой во многом разделял его мысли – но предпочел мирно о них рассуждать на обеденных перерывах и перекурах, чем орать на каждом углу, как это происходит всегда с Бестужевым. Как это происходит и сейчас. Миша, сидящий за той же барной стойкой по правую сторону от Трубецкого, начинал с уже лишнего по всем меркам шота, и заканчивал пламенной речью: - И ты представляешь?! Нет, ну ты представь, это, с позволения сказать, мадмуазель, катается на яхтах по несколько лямов, а потом на федеральных каналах деньги детям на лечение собирает! Это как называется? Я понять не могу, когда же эти чинуши с банкирами себе свои деньги засунут глубоко в… Трубецкой аккуратно усадил Рюмина на стул, с которого тот вскочил в гневном порыве, и потряс за предплечье, перебивая: - Я понимаю, Миш, но давай все-таки не так громко, ладно, потому что не время и не место, и вообще, - Сергей замялся. Вдруг над его ухом раздался мужской голос, и Трубецкому пришлось обернуться, все еще придерживая брыкающегося Бестужева. - А я солидарен с вашим другом, - говоривший был не очень высокого роста, в серой футболке и со стаканом пива в руке. Он насмешливо улыбался, смотря Сергею прямо в глаза, и затем отсалютовал этим стаканом, указывая на Мишу, - Он невероятно прав, почему нам надо замолкать каждый раз, когда у нас воруют деньги? Незнакомец обошел застывших молодых людей, и сел на стул рядом, после чего, поставив напиток на стойку, протянул руку: - Кондратий Рылеев к вашим услугам. Трубецкой ответил на рукопожатие, все еще удивленно смотря на мужчину. Отрывая ладонь, ему показалось, что господин Рылеев задержал прикосновение пальцев на его коже чуть дольше чем следовало. Мишель, похоже, проникся новым знакомым, и с радостью практически бросился Кондратию в объятия. - И вот в нашем полку прибыло! Я Мишель, Бестужев, а это, - он небрежно махнул рукой куда-то в сторону, - Сергей Трубецкой. Мы очень рады. - Ну что вы, в каком полку, - Кондратий все также хитро улыбался, то и дело прикладываясь к выпивке, однако Сергей мог поспорить на все что угодно, очень пьяным тот не был, - Давайте без этой военщины. Я больше по романтической стороне вопроса, нежели радикальной. Тут он подмигнул Трубецкому, кивая головой в сторону выхода. Сергей понимающе посмотрел в ответ, жестом давая понять, что встанет со своего места не раньше, чем допьет свой ром с колой. Мишель, не замечая их молчаливой беседы и ужимок, как ни в чем не бывало продолжал свою шарманку. - Так фигура речи, Кондраш. Но и доля истины в этом есть, - Мишель тоже смотрел на своего собеседника с легкой иронией, - Все мы солдаты в этом бою за справедливость. Против всех угнетателей, за права угнетенных! Речь Миши снова становилась громче, и Трубецкой уже начал набирать номер Муравьева – возится остаток вечера с напившимся вдрызг коллегой у него не было желания. Поднеся трубку к уху, и приподнявшись с места, он извинился перед всеми и сказал что вскоре вернется. Уходя, он услышал тихий смех и обрывок ответной реплики: - Да, под красным знаменем революции… Выйдя на свежий воздух, Сергей признался себе, что на улице стало прохладнее. Муравьев взял трубку после череды долгих гудков, и совсем не удивился просьбе, поинтересовавшись лишь адресом бара, и сказав, что подъедет через десять минут. Трубецкой решил подождать его на улице, не терзаемый совестью за оставленного в баре Бестужева, ведь этот «господин поэт» не выглядел неадекватом – глядишь, удержит и Мишку от падения со стула. Когда к зданию подъехал серебристый ауди, прислонившийся к стене мужчина докуривал вторую сигарету, которую он тут же затушил, замечая направляющегося к нему Апостола. - Привет, - Муравьев похлопал Трубецкого по плечу, не задавая лишних вопросов, - Он там? Тут стеклянная входная дверь распахнулась, и из нее вышел Рылеев, зажимая сигарету между губ. Оглянувшись на стоящих поодаль людей, он, похоже, несколько секунд оценивал обстановку, после чего обратился к ним обоим. - Спит ваш друг, все нормально. Забирайте. Муравьев кивнул, направился внутрь, по пути придерживая дверь каким-то ярко накрашенным девушкам, оставляя Кондратия с Сергеем вдвоем. Они молчали, наблюдая за случайными прохожими, шепчущими кронами бульварных деревьев. Трубецкой достал пачку из кармана, намереваясь прикурить очередную, как делал всегда, чтобы скрыть неловкость молчания, но не обнаружил в ней ничего. Злясь на свою постоянную лень и забывчивость, он швырнул упаковку в мусорное ведро рядом. Наблюдавший все действо Рылеев, подошел к нему вплотную, и протянул свою недокуренную наполовину сигарету, зажатую между указательным и средним пальцами. Его глаза озорно блестели, и это почти бросало Трубецкому вызов. Ну ничего, он тоже умеет играть в эту игру. Аккуратно схватив мужчину на отставленное запястье, он приблизил его кисть к своему лицу, и обхватил губами фильтр, неминуемо касаясь чужой кожи, на что сам Кондратий отреагировал спокойно, словно только этого и ждал. - Весь вечер за тобой наблюдаю, - вдруг проговорил он, наблюдая как Сергей касается его пальцев в очередной затяжке, - Ты невероятно красив. Кондратий затушил окурок, и подошел еще ближе, положив ладонь мужчине на плечо, потянувшись к его уху и спросил: - Далеко до тебя? Трубецкой отрицательно промычал, стаскивая с себя чужую руку и, повернувшись, начал шагать куда-то по направлению к главному шоссе, жестом указывая идти следом. - Почему ты молчишь? – Рылеев оказался довольно болтливым, к удивлению Сергея, который не ждал никаких глубоких разговоров с мужчиной, с которым не планировал видится дольше завтрашнего утра. - А что я должен тебе сказать? - Можешь поведать мне всю свою биографию: «родился-учился-женился», приправляя это более детальными событиями, вроде «А летом двенадцатого я отрывался на Кипре!», с последующим показом фотографий, где ты, бухой валяешься на пляже в окружении шлюх и шума волн. Трубецкой посмотрел на Кондратия, и не сдержал веселого хмыканья. - Смешно, да. - Ну, все так делают, - Рылеев пожал плечами, как бы оправдываясь, - А ты еще видимо и богатенький буратино, вон, друзья на ауди разъезжают. Это высказывание повисло в воздухе, оставшееся проигнорированным. Свое материальное положение Сергей точно не хотел обсуждать, точно не с конкретным молодым человеком, увольте. Поэтому остаток пути по ярко освещенным московским улицам прошли в тишине, нарушаемой лишь гудками многочисленных машин и изредка раздающейся из различных ночных заведений музыкой. Когда они дошли до подъезда обычной пятиэтажки, мужчина набрал код и галантно придержал дверь. - Благодарю, - отозвался на этот знак внимания Рылеев, проходя внутрь. Квартира на третьем этаже, до которой они дошли, поднимаясь по лестнице почти бесшумно, стараясь не обтереться в темноте о стены пролета, не представляла из себя ничего особенного – обычная трешка, коих тысячи. Обувь на полу и красноречиво оставленная грязная чашка на комоде у двери – вот и все за что цеплялся взгляд при входе – вещей в принципе было не очень много, что для большой квартиры смотрелось неестественно. - Ты голоден? Кондратий, увлекшись рассматриванием обстановки, не сразу понял суть вопроса. - Надо же, ты решил побыть джентльменом. Не бойся, - в процессе речи он снимал ботинки, наступая носками на задники, - Я тебя объедать не буду. Не хочу. Трубецкой развел руками в стороны, мол, как хочешь, наше дело предложить, и направился по коридору в самую дальнюю комнату, оставляя дверь приглашающе открытой. Но Рылеев туда не спешил; зайдя сначала в ванную, с интересом осматривая полупустые полки, он набрал в ладони холодной воды и окунул в нее лицо, пытаясь освежиться, а затем запустил мокрые пальцы в волосы. Смотря на себя в зеркало, он снял футболку, бросив ее на кафельный пол. Его лицо оставалось непроницаемым, но в животе зародилось неприятное чувство. Будто он сейчас же готов расплакаться. А он продолжал медленно раздеваться, и, уже выйдя из ванной бросал оставшуюся одежду по пути к спальне, не заботясь вообще, казалось, ни о чем. В дальней комнате он был уже при полном параде – в одних темных боксерах. Сергей лежал на постели полностью одетый, занятый происходящим в своем смартфоне больше, чем раздетым мужчиной на пороге его спальни. Заметив, наконец, вошедшего, он попросил того выключить свет и отложил телефон на тумбочку рядом. - Ты не выглядишь заинтересованным, мистер молчание, - шепотом пожаловался Кондратий, залезая на кровать и аккуратно расстегивая ряд пуговиц на рубашке лежащего рядом, задевая чужую горячую кожу, проводя руками по крепко сложенному торсу. - Я заинтересован, поверь, - Трубецкой двинулся вперед, подтягиваясь, чтобы принять сидячее положение, и обхватил пальцами лицо Рылеева, опуская ладони все ниже, на шею, на плечи, не разрывая тактильного контакта ни на секунду. Склонившись ниже, он максимально приблизился лицом к лицу Кондратия, застывая в сантиметре от его губ, опаляя их теплым дыханием, и продолжая исследовать плавные изгибы руками. Когда же ему надоело ждать, он провел по все еще слегка влажным от воды волосам любовника, останавливаясь на затылке и притягивая к себе, накрывая губами чужие. Их поцелуй не быстрый – оба хорошо понимают, что делать нужно, а что нет, хотя на вкус Сергея, Кондратий слишком порывист; поэтому слегка отстраняясь, он шепчет: - Тише. И продолжает целовать. Уже медленнее, поочередно обхватывая то верхнюю губу, то нижнюю, то и дело чувствуя столкновение языков. Иногда отстраняясь, он улыбается и неожиданно проводит языком по щеке Рылеева, недолго, но хватает на то, чтобы тот начал дышать более отрывисто. Кондратий забывает о времени – разве не затем они здесь? – и обвивает шею мужчины, словно боится упасть от накатывающего желания. Прерывая очередной головокружительный поцелуй, он касается щекой начавшей проступать щетины Сергея, и целует того в мочку уха, после чего, вбирает ее губами, не сопротивляясь волне сладкой дрожи по всему телу, настигающих обоих, так как Трубецкой тем временем прокладывает свой путь ладонями до края его белья, просовывая кончики пальцев под резинку. Предвкушение, порой, заводит намного сильнее самого процесса, поэтому мужчина не торопится. Он кружит вдоль края ткани, иногда оттягивая ее край, но не спеша достичь жаждущего внимания органа. Кондратий, все еще обнимающий Сергея за шею, садится на его бедра, раскинув ноги по обе стороны, и в таком положении, он отчетливо чувствовал своим вставшим членом сильное возбуждение Трубецкого, и непроизвольно двигался, пытаясь тереться о тело партнера. Вскоре, их медленное взаимодействие начало надоедать Кондратию, и он, неловко стянул с себя оставшийся элемент одежды, после чего набросился на Трубецкого со всей имеющейся у него страстью, осыпая его лицо хаотичными поцелуями и попутно прося начать растягивать его. Сергею не нужно повторять дважды: не отрываясь от процесса, он нашарил свободной рукой смазку в стоящей рядом тумбочке, и, выдавив немного на пальцы, погрузил один в жаркую тесноту почти лежащего на нем мужчины, начав медленно двигать им. Рылеев, увидев, что ему не очень удобно, вдруг сказал остановится на секунду, и перевернулся, так, что член Сергея оказался у его лица, а его уже блестящая от смазки дырочка в более свободном доступе для пальцев Трубецкого, который принялся к своему занятию с куда большим энтузиазмом, стоило партнеру взять его член в рот и начать активно сосать, уделяя внимание уздечке и помогая себе рукой. Боясь не выдержать, и поняв, что Кондратий вполне готов и растянут, он отстранился от жаркого рта. - Перевернись на живот. Тон был даже несколько приказным, но и не время было для расшаркиваний, оба мужчины были взвинчены и хотели только большего. Поэтому, получив утвердительный кивок на свой безмолвный вопрос, Трубецкой плавно вошел, давая немного времени привыкнуть и боясь поранить. Кондратий бессвязно хрипел, кайфуя от невероятного ощущения наполненности, попутно мастурбируя, пытаясь попасть в темп, заданный отдающим мужчиной. Он отдавался так страстно, так отчаянно, и не было никаких сомнений в его искренности. «Как в последний раз» - промелькнуло в голове у Сергея, когда тот был уже очень близок к тому, чтобы кончить. Достигнув разрядки, оба еще какое-то время лежали на разворошенной постели, пытаясь отдышаться. - Это было весьма, - Рылеев набрал в грудь воздуха, - Весьма неплохо. - Да, наверное…. Зазвенело неловкое молчание, тикали часы, шумели машины за окном. Поговорить было не о чем, да и они оба прекрасно понимали, что глупо пытаться делать вид, будто они здесь собрались для светских бесед. - Останешься до утра или сейчас домой пойдешь? – Сергей нарушил тишину, задав вопрос, на который ответ был несложен. - Уже ухожу, - он сел на кровати, скинув ноги на пол, и опираясь руками о подголовье, - Спасибо за приятный вечер. Ему отозвались чем-то вроде: «И тебе тоже, да.» Но он особо и не слушал. Он даже не помнил как добрался до дома. По пути зашел в круглосуточный, чтобы докупить сигарет, и еще долго бродил по дворам, флегматично рассматривая подъезды и чужие машины. К рассвету, Кондраша сидел в старом кресле, закинув ноги на журнальный столик прямо в ботинках. В своей замызганной бирюлевской квартире, выкуривая очередную сигарету, он сбрасывал пепел прямо на пол. Бросив взгляд на часы, и затушив окурок о дыру в обоях, он позволил ему упасть прямо на расстеленную кушетку. Ничего уже не имело значения. А потом распахнул окно, ловя щеками слабые потоки ветра, и больше ничто в мире не могло его потревожить.