Имитация пыток

AirplaneMode(x2) BONES

Какая мысль плавной массой втекает в сероподобную кашицу в черепушке Чуи, который помимо того, что до безбожного постыдно гол, так еще и находится в капкане чужой кровати: «Блять». Вполне оправданная реакция и Чую мы винить в подобном словоблудии не можем — не каждый с раскаленной лавой вместо комка извилин в голове и песчинками засухи во рту сможет мыслить хладнокровно и рационально. Первый порыв — закричать и желательно с ноткой сотрясающего чужие нервы гнева, второй — прикусить язык, да так, чтобы не совершал ненужной подлости, и попытаться действовать по-тихому. Что в действительности? Звон металла сладко проезжается по ушам и звенит в подкорках утомленного разума. Дернуть рукой в бессмысленной попытке освободиться от наручников? Почему бы и да. И, о, чудо! Ничего, кроме колючей боли нет. А вот источники нового витка головной боли — звенящие наручники зудяще стягивают нежную кожу запястий, оставляя после холодного металла красные полосы уродливого. Становится чуточку страшно, а потом страх этот, который итак сдерживался тоненькой перегородкой рациональности прорывает эту тростиночку и волной паники топит все существо, потому что осознание, что Чуя ни черта не помнит, а именно то, что происходило последние 24 часа — действует по-истерически сильно. То, что должно у него в голове вариться — предсмертно булькает и жалко тонет, оставляя после себя блажь бессознательного. Единственная болезненная вспышка в голове — забинтованная рука, которая нежно вливает непонятно какой по счету бокал вина в так доверчиво мило открытый рот Нахакары. Напоили. Обвели вокруг пальца. А еще видимо соблазнили, потому что единственное оправдание гейскому выстрелу в спину, когда Накахара еще по своей минутной юности решает встать, не зная, что крепко схвачен по рукам и ногам — оправдывает пьяно расплывшуюся улыбку и томно прикрытые глаза самоубийцы. Посмотрим на ситуацию со стороны. Чуя — рыжая, растрепанная макушка на контрасте с абсолютно светлой кожей нежненько скрючившись лежит на смятых простынях, без какого-либо намека на наличие подушки, одеяла. Просторная кровать стоит в центре комнаты, которая, на удивление и намек на маленький глоточек истерики — совершенно пустая, в том смысле, что кроме кровати в ней нет совершенно ничего. Единственное, что служит источником света и разнообразием в скудности атмосферы — без фантазии вырезанное окно. Естественно, без всякого лишнего декора в виде занавесок и штор. Смотрим дальше, комната — просторная, можно сказать — непозволительно объемная, пугающая своей пустотой, по углам с комками темноты, а единственный источник света — окно, из которого солнце прямым лучом прицельно бьет и лижет голое, мать его, тело. Чуя с трудом приподнимает словно не голову, а гири весом в 500 тонн, и видит дверь. И вот мысль, что прямо сейчас ворвется страшный амбал с фартуком, который недвусмысленно обляпан свежей кровью, а рядом мягонько в его руке примостился огроменный топор, с которого ошметками падает мясо его жертв — вот эта бьющая наотмашь очевидностью мысль заставляет накинуть на лицо потрескивающую маску храбрости, а именно стиснуть в тонкую полоску губы и сломать брови под очевидным углом мужества. Но маска эта с треском сползает с побелевшего лица, когда дверь, как в самых клишированных ужастиках со скрипом приотворяется. И что самое худшее во всем этом безобразии — отсутствие предмета, который эту дверь отворил. И Чуя ждет, и ожидание это по секундам заставляет рыжую макушку белеть, а тело нервно застывать в напряжении 220 вольт. Сейчас единственное возникает желание — иррациональное, стихийное, безумное — закричать благим матом и вывести на реакцию то живое, что находится по ту сторону злополучной двери. Но кричать кажется постыдным и Накахара заглатывает свою ярость поглубже, чтобы после обрушить на того, кому, ой, как не повезло появиться на этот свет, раз он удумал играть с самим Чуей Накахарой. Чуя расслабляется, откидывается назад, словно не у него страх липкими щупальцами облепил все тело, а мазутная злость топит нутро. Нужно успокоиться. Никакой паники. Никаких лишних и необдуманных действий. Вспоминай, что было вчера. Идиот Осаму взял на слабо, ты конечно такой же идиот повелся и, упрямо стуча себя по груди, кричал, что неудачник сопьется первым. Что же потом? Верно. Забвение. Глаза непроизвольно закатываются от невозможности залепить себе пощечину. Чуя обмякает на мягкой кровати и взгляд бесцельно упирается в потолок. Самое время подумать о бессмысленности происходящего и потужно глупого потока жизни. Но не выходит. Потому что тело Накахары считает, что ментально он страдает не так уж и много, а посему — получай непреодолимую жажду. Серьезно, горло в одну секунду стягивается и страшно зудит. Вот оно, второе пришествие — и имя ему сушняк. Хоть раньше и не было смешно, теперь все еще хуже. Пить. Пить. Воды. Дайте мне воды! От секундных вспышек агонии тела и разума Накахара решает отвлечься. Лучший способ — глотать взглядом все то скудное, что есть в комнате — пастельные тона стен, ровный, белый потолок с кляксами синих облочек и окно. Ничего жидкообразного нет — кричит в панике мозг, но Чуя останавливает лихорадочно разливающуюся по крови истерику. Нет времени на то, чтобы собирать себя и успокаивать. Все не так страшно, как кажется. Ну, подумаешь, лежишь голым не пойми где и ничего не помня. Ну, подумаешь, ужасно пить хочется. Ну и что, что дверь открыта и оттуда выглядывает лицо в маске… Постойте, что?! Чуя по-мужски подавляет в себе вскрик и инстинктивно пытается отодвинуться от безобразно застывшего скрюченного лица. По началу кажется, что оно обливает темнотой, а после жадно облизывается — но все это, всего лишь игра фантазии, причем такая жестокая и бессердечная, что Чуя пребывает в первозданном страхе добрую минуту. А после его отпускает, когда луч света подползает ближе к двери и немного осветляет эту диковину — нечто стоит и плотоядно смотрит на него сквозь прорези в маске. -Кто ты? — твердо произносит Накахара и, не моргая, смотрит прямо в пасть чудовищу. Иногда изображая храбрость можно действительно почувствовать себя смельчаком. Маска не отвечает, но лишь протягивает руку и указывает на него, причем человеческую, причем подозрительно знакомую, потому что, черт возьми, нельзя не узнать эти бинты. И тут все в голове аккуратненько, пазл к пазлу складывается. И впервые Чую топит настолько огромной волной цунами. Ярость. Злость. Негодование. Облегчение. И снова по цикличному, порочному кругу эмоций. -Осаму, подойди, — нотка доминантно-красного оттенка в голосе заставляет помятого Дазая полностью высунуться из двери, бросить не глядя маску непонятного монстра и на удивление послушно подойти к изножью кровати. Где лежит это. Восьмое чудо света. Чуя — абсолютно голый, сейчас такой беззащитный, с редкими капельками пота на белой коже и совершенно пунцовыми щеками заставляет член недвусмысленно дернуться в штанах. -Это. Что. Блять. За. Шутки, — каждое слово жует и выплевывает с такой ненавистью, что член Осаму дергается еще разочек. -Чуя, — игнорирует, подходит и совершенно по-собственически ведет рукой по плоскому животу, чтобы после прикосновения оставить дорожку мурашек. — Ты сейчас настолько соблазнительно горяч, что, боюсь, моя кровь отливает от мозгов в другое место. — И улыбается той коварной улыбкой, когда Чуя, насколько бы он не был яростным чудищем, не может не сглотнуть в предвкушении чужой плоти. -Дазай, — так обманчиво нежно, что Осаму по ошибке поддается ближе к красивому лицу напротив. — Я исполню твое желание, — а после смачно бьет лбом по носу. Тут же хлещет кровь, и Дазай, быстро вскочив и пробурчав что-то нечленораздельное, но с ноткой справедливости выходит из комнаты. Чтобы в спину получить: «Принеси воды, уебище». Уебище не обижается, но решает еще больше помучить пятно ненависти на кровати. Осаму приходит через мучительно долгих пять минут и, благо, со стаканом воды. -Наручники, — небрежно бросает Накахара и выжидательно смотрит на то, как ни один мускул Осаму не двигается. -Эти наручники… — совершают ту же ошибку и вновь приближает свое лицо с чуть опухшим носом к самого уху Накахары, — нам еще пригодятся, — томно и с ноткой похоти шепчет, а после медленно проводит языком по уху. Чуя вздрагивает, прикусывает губу и снова злится. -Дай мне воды, а после немедленно сними наручники, чтобы я мог наконец-то лишить тебя жизни. -Так ты хочешь пить? — и снова улыбается до мерзотного-коварно. -Да, — Чуя собирает всю свою волю и решает не ерничать, пока не освободит свои конечности для не справедливого, но такого приятного спарринга, плавно перетекающего в убийство. -Тогда держи, — неожиданно быстро говорит Осаму, хлебает из стакана и целует Накахару, вливая в его рот необходимую жидкость. Чуя от такого сначала чуть ли не давится, но только в тот момент, когда капля воды касается его разгоряченного горла и увлажняет пересохшие стенки — мозг застилает кайф. -Еще, — судорожно, прикрыв глаза, — дай мне еще. Осаму наклоняется и снова вливает глоток за глотком воду. Когда стакан уже пуст, а цвет лица Накахары приобретает нормальный человеческий вид — игра только начинается. От безумно манящей дорожки воды, перемешанной со слюной, которая медленно вытекает из уголка губ Чуи — у Дазая плавится мозг. -Чуя, — целует в шею, после прикусывает и тут же зализывает языком. -Чуя, — плавно спускается по начинающему дрожать тонкому стану и покрывает поцелуями соски Накахары. -Чуя, — сдавливает рукой вставший член и получает разряд тока по всему телу от едва слышимого, но такого сокровенного стона. -Я трахну тебя, потому что сил терпеть больше нет. Ты в наручниках, ты возбужден — не вижу поводов не поиграть со мной. — Осаму тараторит, а сам по-животному разрывает на себе рубашку и нетерпеливо стягивает штаны вместе с нижним бельем. -Осаму, сука, я позволю тебе только потому, что ты, уебище полное, смог меня возбудить и теперь у меня невыносимый стояк, но поверь уж мне, как только это закончится, ты освободишь меня и я убью тебя. Договорились? — рычит Чуя, испытывая острое возбуждение от того, что не может толком пошевелиться. Чувство полной незащищенности и странного доверия партнеру — возбуждает до искр в глазах и до крови прикусанной губы. Хочется прямо сейчас. Хочется глубоко. И сильно. Чтобы до крика и сломанных ногтей. Чтобы в экстазе дрожать и захлебываться топящими острыми чувствами. Дазай игнорирует сладкую мысль о скорой смерти, чертыхается, неожиданно вскакивает с кровати и голым выбегает из комнаты оставляя Накахару совершенно обескураженного. -Ключ от наручников на ногах, — забегает в комнату и кричит на ходу пояснение, чтобы не терять ни минуты в кровати. — Я освобожу ноги, не совершай опрометчивых действий. На что лишь Чуя неоднозначно хмыкает. Сначала правую щиколотку. И холодное прикосновение металла сменяется жарким и влажным поцелуем, тоже самое с левой щиколоткой. И наконец Накахара может притянуть Осаму к себе, крепко сцепить ноги крестом за его спиной и как можно сильнее прижать к себе. Стояк Дазая упирается в бедро, собственный пульсирует и давит своим возбуждением. -Вчера мы здорово порезвились, поэтому растягивать тебя даже не стану. И резко вставляет на всю длину. До крика. До выгнувшейся спины и плотно прикрытых глаз. До дрожи во всем теле и захлебывании ощущениями. -Да, еще, еще, — Чуя стонет, как сучка, получая истинный кайф от каждого толчка внутрь тела. Член Осаму пульсирует и задевает простату — хочется кричать еще громче. Дазай вдалбливается в тело, наклоняется и терзает губы Чуи укусами. Дорожка слюны смешивается с кровью от прокушенной губы — и это так возбуждает. Чуя крепче сжимает ноги, старается сильнее прижать к себе Осаму, чтобы кожей о кожу, дыханием в дыхание. Ближе, глубже, сильнее. Еще, еще, еще. Толчки становятся размашистей, звон бьющегося металла отчетливей и чаще, дыхание у каждого рваное, а капельки пота поблескивают на полуденном солнце. Так горячо, так невыносимо приятно. Чуя готов потерять сознание от переизбытка эмоций и ощущений, но Дазай не дает — каждый раз наклоняясь и впиваясь с больнючими и жесткими поцелуями, граничащими с нежностью. Он вертит им как угодно. Вставляет на всю длину и резко, чтобы потом по-садистски медленно вытаскивать до дрожи по всему измученному телу Накахары. А после снова перейти на бешеный ритм, где только и слышны развратные шлепки голых тел, рваное дыхание и периодичные вскрики с протяженными в завершении стонами. Дазай на грани. Чуя ее уже давно перешел, но он держится. Кончить в унисон слишком соблазнительная мысль, чтобы от нее так отказаться. -Я, — захлебывается очередным стоном от глубокого толчка, — Я… сейчас. -Да, да, вместе, давай вместе кончим, — отрывает фразы и бросает в пустоту, чтобы после чуть ли не лечь на влажное тело Накахары, особенно сильно толкнуться и кончить с громким выкриком удовольствия и протяженным стоном кайфа. Оба приходят в себя, ровно до тех пор, пока Чуя, по-акробатски интересно вывернувшись, не стискивает голову Осаму своими ногами. -А теперь у нас начинается программа «Сдохни или умри». -А может быть я лучше отсосу?