104

Из десяти выстрелов Тоя попал в голову десять раз. Шото — восемь. Он никогда не был лучшим стрелком в их семье, поэтому не расстроился. Тем более, на заданиях стрелять по людям у него получалось лучше, чем в пустом пыльном складе по мишеням. Тоя подошел к мишеням и погладил обожженные дырки в местах, куда вошли пули. — Хочешь еще десять выстрелов? Может, в этот раз повезет, — его голос звучал спокойно, но где-то на самом дне Шото распознал издевку. Ему пришлось научиться отличать все оттенки и полутона интонаций Тои, потому что чаще всего они таили в себе угрозу. Отравленная игла, спрятанная среди сотни отравленных игл. — Нет, Тоя, хватит. Пора возвращаться. Тоя поморщился. — Ты называешь меня так, чтобы позлить? — Тебя так зовут. — Я просил называть меня «Даби». Шото знал: Тоя придумал себе эту дурацкую кличку только для того, чтобы позлить отца. Это было единственным, что объединяло их: ненависть к отцу и желание пойти против его воли хотя бы в мелочах. Сначала Шото надеялся, что они смогут общаться нормально. Потом, что они перестанут общаться совсем. Тоя слишком ненавидел их отца — а вместе с ним и Шото — и был слишком на него похож. Прищур, высокомерный тон, даже алкоголь они пили одинаковый. Шото часто думал о том, как отреагирует Тоя, укажи ему кто-то на это сходство. Рассмеется? Разозлится? Сразу застрелит? — Хорошо, я понял. А сейчас пойдем домой — скоро стемнеет. Но Тоя уже завелся, взгляд голубых глаз стал пустым и отстраненным, словно он высчитывал куда лучше ударить. Шото посмотрел на простреленные мишени. Восемнадцать дыр. По людям стрелять оказалось проще. — Ты проиграл, — Тоя улыбнулся, подошел ближе и ткнул пистолетом Шото в грудь, — как и всегда. Лучший папенькин сынок, почему ты проигрываешь мне даже в стрельбе? Не стыдно? Очередная попытка уколоть — тысячная за последнюю неделю. «Это его механизм защиты» — сказала Фуюми. «Вам двоим следует поговорить и разобраться со своими обидами раз и навсегда» — сказал Нацуо. «Не впутывай меня в свои сраные семейные драмы» — сказал Бакуго. «И скажи брату, чтобы отъебался» — добавил Бакуго. Это было так на него похоже. Шото накрыл пистолет рукой, дуло обожгло пальцы холодом. — Даби, — впервые произнесенная кличка рассекла воздух между ними, как удар плети: Тоя попытался отойти, но Шото его не опустил, — ты действительно победил. Никто из нас — ни Фуюми, ни Нацуо, ни я — не смогли стать похожими на отца так, как это сделал ты. Поздравляю. Шото почувствовал себя совершенно измотанным. Тоя мог запросто выстрелить в него сейчас, но его нахмуренные брови, его голубые глаза, его сжатые губы — все это было куда мучительнее пулевого ранения. Это выражение лица тоже принадлежало Энджи Тодороки, как и все, что Тоя в себе старательно взращивал все эти годы. Он ненавидел отца, но неизбежно в него превращался. Это пугало намного больше, чем пистолет или злые слова. Шото одернул руку и пошел к тяжелой металлической двери, на которой висела проржавевшая табличка «Выход». Тоя стоял посреди красного закатного света, льющегося в склад через окно, и пыль оседала ему на плечи. Он крикнул «Шото, стой!», но Шото не обернулся. Ему больше нечего было сказать.