Сказ о там, как красна девица под берёзами стонала

Празднование закончилось, наступила ночь, гостям предоставили места, решив, что тем кто не уехал ранее будет разумней переночевать здесь. Есенин не уехал, потому что был слишком пьян, а Маяковский… Наверное не захотел? Уж больно хорошо было оторваться от городской суеты и приехать в деревеньку. Домики гостям предоставили на окраине. Рядом было большущее пшеничное поле. Есенин стоял на окраине, перед самыми первыми колосками, и любовался красотой ночи, потом он, уже потихоньку трезвеющий, но еще не до конца соображающий, что делает, начал раздвигать колосья вечно сползающими из-за длинны, но жутко красивыми рукавами, решив, что хочет пройти вглубь поля, к двум одиноко стоящим берёзкам. Есенин решил бросить всё на произвол судьбы, поэтому не стал поправлять рукава, когда они в очередной раз начали сползать, и просто побежал к деревцам, распластав руки, смотря как платье развевается от небольшого ветра. *** Маяковский ещё не спал. Бессонница. Опять. Он думал, что хотя бы на свежем воздухе, курва, мучать его не будет, а тут! Эх! Зато хоть небо красивое, и пейзаж, конечно, лирика не по его части, но может хоть что-то сегодня напишется… Владимир вышел на крыльцо, закурил, посмотрел на великолепное и огромное поле и увидел несущийся сквозь колосья силует. Поэт прищурился, кто это мог быть? Копна коротких волос хорошо была видна сегодняшней лунной ночью, а невзлюбившееся на праздновании платье узнать тоже не составило труда. Есенин-пьянчуга! Интересно, а куда он бежит? Владимир опёрся на стену дома и продолжил смотреть, докуривая. Сергей бежал в чётком направлении и, как оказалось, скоро достиг своей цели. Это оказались две невзрачные берёзки. «Как наивно и в духе балалаечника» Маяковский улыбнулся внезапно всплывшей фразе. «Может пойти к нему? Всё равно ночь без сна, да и он вряд ли что потом вспомнит…» Маяковский прикинул все «за» и «против», и с фразой: " эх, была не была!» отлип от стены, отправившись к Есенину. Своей цели поэт достиг быстро, наверное с этой стороны до берёз было дойти быстрее, чем с той, которой бежал имажинист. Владимир удивился, что пока он шёл, Есенин ни разу не повернулся. Неужели не заметил, как к нему кто-то подходил?! Находясь на расстоянии в пару шагов, в голове у Владимира вспыхнула озорная идея, уж сильно манили заведённые за спину руки со спущенными длиннющими рукавами. В тот момент, как Маяковский приближался, Сергей продолжал стоять, прислонившись головой к деревцу, не замечая ничего вокруг себя. Подойдя, Володя подхватил рукава и, пока их владелец не очнулся и лишь напрягся, связал их двумя узлами, так, что без помощи не выбраться. — Эй! Что за?! — Есенин нахмурился и, дернув руками, развернулся лицом к нахалу, — Маяковский?! Вы чего?! — Серёжа всё так же продолжал дергать руками, надеясь развязаться, — что Вы делаете? — уже ничего! А так то, что давно было пора! — Володя усмехнулся и наклонился чуть вперёд, что бы увидеть лицо оппонента, всё-таки 20 сантиметров разницы в росте дают о себе знать! Но затуманенный алкоголем мозг юного скандалиста начал рисовать совсем необычные картинки из вполне обычных фраз, по этому лицо быстро покрылось смущённым румянцем, глаза опустились вниз, а голос при вопросе: " Что давно пора?» дрогнул, выдавая с головой. Маяковский сначала не заметил этого и просто ответил: — Завязал на Вас смирительную рубашку! — но после тоже смутился и решил добавить, намекающим и возможно знающим ответ голосом, — А Вы о чём подумали? — Да… Я…? Так просто… Ни о чем! — голос выдавал, а смущение вперемешку с алкоголем накатывало всё больше и больше, поэтому Сергей опустил голову и сам как-то стал ниже, желая провалиться сквозь землю. Глыбу-Маяковского же это не устраивало, в свете луны и так было мало что видно, а тут ещё и отворачиваются! Поэтому Володя, не церемонясь, приподнял голову Есенина за подбородок, обращая взор затуманенных глаз на себя. Зрачки расширились ещё сильнее, а румянец при свете стал более заметен. — У Вас всё в порядке, Сергей?! Вы как-то нездорово выглядите! А Есенин не знал что с ним. Жар заполонил всё тело, алкоголь бурлил в венах вместе с кровью, а смущение перетекло в возбуждение и отозвалось привычной тягучестью в паху. Всё это происходило в доли секунд, большим плюсом к копилке минусов оказался Маяковский, находящийся слишком близко и связавший недавно руки. Пьяный мозг Сергея не успевал переварить всю информацию, поэтому вместо ответа на вопрос, поэт просто закусил губу и застонал, чем смутил футуриста ещё больше! Маяковский не понимал, что происходит, и от греха подальше, прижал Есенина к дереву, а то вдруг ещё упадёт. Это действие заставило Серёжу набрать побольше воздуха в лёгкие, а после чуть наклониться назад из-за чего, отдалившийся, чтобы оглядеть страдающего, футурист узрел весь *корень* проблемы. Теперь смущение и румянец взяли в свой плен уже Маяковского. Он ожидал от балалаечника всего чего угодно, но не этого! Но подумать ему не дали. Есенин решил разобраться с проблемой и, оттолкнувшись от дерева, упал глыбе на грудь. Маяковский не удержал равновесия, потому они упали на землю. Лицо Есенина оказалось нос к носу к лицу Владимира, и имажинист решил не упускать удачи. Он накрыл губы поэта и стал мягко их прихватывать своими, вскоре пройдясь кончиком языка по нижней губе. Маяковский сначала опешил, а потом решил, послав всё к чёрту, не уступать и тоже начал действовать. Он прихватил Есенина за язык и проник тому в рот, исследуя его. После одного поцелуя Маяковский понял две вещи: А) ему так не удобно; Б) он хочет ещё; Поэтому Владимир быстро сменил позу, облокотив имажиниста на ствол дерева, и впился в его губы очередным поцелуем. Вышел он смазанным и мало на что похожим, каждый яростно пытался перехватить лидерство. Вскоре поэтам стало не хватать воздуха и они оторвались друг от друга. Есенин всегда был обладателем достаточно пухлых губ, сейчас они стали ещё больше, розовее и привлекательнее, футурист не выдержал и, чмокнув его в губки повёл от них дорожку поцелуев к шее. Он уже снял лямки у сарафана и нашёл пуговицы от рубашки на груди, начав их расстёгивать. Оголив грудь, взору Маяковского предстала белоснежная кожа с двумя темными бусинками-сосками. Он наклонился и взял в рот один, принявшись всячески ласкать его. Есенин выгибался навстречу, всячески извивался, подобно змее, и стонал, не хуже любой развратной девицы! Всё это не могло не отозваться приятной тягучей сладостью внизу живота Владимира. Он слез с Сергея (до этого он типа сидел на его ногах), сев ему к ногам, которые имажинист уже успел согнуть в коленях. Владимир посмотел на лицо парня и облизнулся. Он осторожно обхватил рукой щиколотку имажиниста и повёл вверх, поднимая платье, дойдя до колена. Владимир надеялся, что под платьем будут брюки, но их не оказалось, что вышло очень кстати! Оставив одну руку на колене, второй он задрал юбку до живота. Есенин протяжно застонал, выражая недовольство безделием Владимира, и выгнул спину. Естество молодого поэта прилично топорщило ткань семейников, а в месте, где, предположительно, была головка, образовалось мокрое пятнышко впитавшейся смазки. Владимир закусил губу, раздвинул ноги поэта пошире и медленно повел рукой, лежащей до этого на коленке, к паху, по внутренней стороне бедра. Есенин взвыл и пытался ускорить появление руки в изнывающем от не оказанного внимания месте. Володя поддался желанию младшего и положил руку ему на член, чем вызвал особенно громкий стон. Он остановился и не предпринимал ни каких действий, желая посмотреть, что будет делать извивающийся мальчишка. Есенин захныкал и начал тереться пахом об так любезно предоставленную футуристом часть тела. — Т-товарищ, Маяк~мхх~ский! Может Вы уже перестанете быть недвижной, ммммх, глыбой? — парень попытался совладать с собой, перестал тереться и серьёзно произнёс, — Я бы мог взять всё и в свои руки, если бы Вы их не связали! Есенин посмотрел на Владимира, последний положил руку на резинку семеек и наклонился к имажинисту. Мальчишка застыл, ожидая, что произойдёт дальше, но когда он услышал голос Володи, опустившийся на пару тонов, хриплый и до невозможного серьёзный, он просто заскулил, теряя всё самообладание и стараясь вернуть тактильный контакт. — Товарищ, Есенин! В свои руки Вы могли бы взять только мой член, но я уже придумал ему занятие поинтереснее! — Маяковский отстранился, снимая с парня мешавшую и совсем не нужную сейчас часть гардероба. Владимир обхватил член Серёжи и нарочито медленно начал водить по нему, сначала почти выпуская головку из кулака, а потом резко опускаясь к основанию. Второй рукой Маяковский дотронулся до яичек, но долго не задержался, раздвинув рукой мягкие половинки ягодиц и проскользнув чуть вниз, он достал пальцем до тут же сжавшегося колечка мышц. Володя усмехнулся и убрал руку, положил её на чужой живот и повёл вверх, задерживаясь на минутку на сосках, перебирая один в пальца, слегка пощипывая, но вскоре возобновил продвижение вверх. Он провёл рукой по шее, положил её на щёку, немного спустил так, чтобы большой палец оказался на губе, потом сам поднялся и, достянувшись до ушка, прошептал: «поработаешь ротиком?», а потом нежно прикусил мочку и поцеловал за ушком. Есенин застонал и обхватил первую фалангу большого пальца Маяковского, сразу проходясь по нему языком. — Какой шустрый! — футурист усмехнулся и подставил Есенину три других пальца, которые быстро оказались внутри рта Серёжи. Есенин слюны не жалел, да и поработать, оказывается, любил. Тщательно обрабатывал каждый палец, обсасывал их все вместе, насаживался поглубже, языком сквозь проходил. Маяковский сначала просто засмотрелся, а потом представил на месте пальцев свой жаждущий внимания орган и тут крышу и снесло, сразу боль от твёрдой ткани брюк почувствовалась. Владимир вынул пальцы из теплого рта и проскользнул между манящих ягодиц, сразу проникая одним пальцем в жаркое нутро. Есенин вздрогнул, набрал воздуха в грудь сквозь сжатые зубы и нахмурился, пытаясь отстраниться. Маяк положил ладонь на поджарый живот, поглаживая. Он поднялся к лицу имажиниста и прошептал в самые губы: «Тшшшшш, Серёженька, потерпи, маленький, расслабься», а потом запустил одну руку в кудри имажиниста, мягко перебирая и массируя кожу, и втянул парня в нежный отвлекающий поцелуй. За это время Владимир успел добавить к первому пальцу второй, начав медленно двигать ими, иногда чуть раздвигая или сгибая. Есенин немного расслабился, поэтому Владимиру стало легче иследовать поэта и пытаться найти заветный клубочек нервов. Третий палец Сергей принял через минут пять, но очень легко. Поэт уже не морщился, наоборот сам пытался насадиться поглубже, он примолк и не стонал больше, как развязная девица, делал только глубокие вздохи через рот, прислушиваясь к ощущениям. Вскоре Володя нашел-таки что искал, и подтверждением этому стал громкий стон удовольствия от Есенина и его прогнувшаяся в пояснице спина. От такой реакции футурист чуть не кончил, не притронувшись к себе. Сведённые «домиком» брови, прикрытые глаза, приоткрытый рот, пухлые манящие губы, часто вздымающаяся грудь, а ещё и вырвавшийся сладостный стон, на несколько тонов выше обычного голоса поэта, любого заставили бы излиться. Маяковский отстранился от парня, хватаясь за ремень своих брюк, пытаясь расстегнуть его дрожащими от перенапряжения руками. Есенин открыл глазоньки и стал пристально наблюдать за действиями футуриста. Увидев освободившийся от оков орган, Сергей громко сглотнул и дрожащим голосом произнёс: — Т-товарищ М-маяковский, а Вы ув-верены, что он… Договорить имажинисту не дали, Владимир подскочил и опёрся рукой о дерево, оказавшись лицом к лицу с Есениным. — Серёж! Хватит формальности! Всё-таки таким интимным делом занимаемся, а ты всё на «вы»! Можешь называть просто Володя, или хотя бы по полному имени. — Маяковский поцеловал Серёжу в губы, перебирая их и проникая языком внутрь, поэт такому напору не противился, наоборот в поцелуй стонал и красноречиво пахом о чужое бедро терся. Владимир разорвал поцелуй, отстранился, сел на колени и немного притянул к себе замершего парня. Футурист направил член, приставив головку ко входу в Есенинское лоно, и поднялся к его лицу. — Готов? Есенин «угукнул» закусив губу — Я попытаюсь сделать так, чтобы тебе не было больно. Потерпи, хорошо? Есенин опять «угукнул» и зажмурился. Маяковский вернулся в прежнее положение и, сплюнув на ладонь и проведя ей по своему члену, резко толкнулся внутрь, войдя лишь на половину. Сергей прокусил губу и вскрикнул. Владимир вскинул голову, посмотрев на парня, и увидел, как у того потекли по щекам слёзы. Владимир поднялся, стараясь при этом по минимуму двигать бедрами, и стёр большим пальцем слёзку на щеке, трепетно залепетав и покрывая лицо легкими поцелуями — Тшшшшшшш, Серёжа, ну что ты — поцелуй в лоб — Милый, мой — чмок в висок — пастушонок, тише, успокойся — поцелуйчик в нос — сейчас станет лучше, сейчас будет приятно — Маяковский втянул Есенина в нежный и успокаивающий поцелуй, пытаясь просчитать следующее действие так, что бы попасть прямо по простате. Владимир резко толкнулся внутрь. Есенин сначала вскрикнул, а потом выгнулся и застонал. Футурист улыбнулся своему маленькому успеху. Он начал медленно покачивать бёдрами, это было достаточно сложно, всилу девственности имажиниста и не маленького размера Маяковского. Владимир дотронулся губами до взмокшего виска лежащего под ним парня, потом прошёлся поцелуями до раскрасневшегося ушка и прошептал — Какой же Вы, Серёженька, узкий! — он спустился поцелуями на шею — неимоверно узкий и горячий! — футурист начал покрывать шею стонущего имажиниста поцелуями, иногда прихватывая кожу и оставляя красненькие отметины. Спустя какое-то время Владимир проник в жаркое нутро Есенина полностью. — В-во~ахм~лодя, п-пожа~ах~луйста, ещё. — Что «ещё»? Что ты хочешь, пастушонок? — Боже ~умх~, глу~убже, прошу~у — Есенин начал срывался на скулёж. — Как скажешь, милый! — Маяковский ухмыльнулся и чмокнул балалаечника в лоб. Движения его стали размашестее и глубже. Он выходил почти полностью, оставляя только головку, а потом проникал по самое основание, так что раздавался громкий шлепок тело о тело. Есенин сопровождал все действия футуриста слишком пошлыми и громкими звуками. Маяковский стал двигаться ещё быстрее, каждый раз проезжаясь по простате и вбивая Сергея в так любимую им землю-Матушку. Серёжа начал срываться на почти крик, иногда переходящий скулёж. Владимир начал двигаться размашестее, чувствуя, что скоро придёт разрядка, что осталось совсем чуть-чуть. Он упёрся лбом Есенину в грудь и провёл ладонью по его члену. Над ухом раздался вскрик: «Володь~ах~» и в кулаке стало мокро, сквозь пальцы потекло белое семя. Горячая дырочка Сергея начала судорожно сжиматься, и сам он задрожал от нахлынувшего оргазма. Сделав ещё пару толчков, Маяковский вошёл особенно глубоко и тоже излился. Футурист пытался отдышаться, на часто вздымающуюсю грудь Сергея стекали большие капли пота. -Володя… — раздалось хрипло над ухом. Есенин явно сорвал голос и говорить ему было тяжело. — Володь…- звучало имя как-то неуверенно и моляще -Ммм? — Владимир не был способен на что-то большее, он даже не двинулся. — Володенька, развяжи меня, пожалуйста. — М? Ах, да! — Маяковский подскочил и приподнял на себя тушку Серёжи — Прости, пожалуйста, я совсем забыл! — футурист быстро развязал узлы на рукавах и посмотрел на поэта. Есенин потёр затёкшие руки, а потом подтянул рукава, так что стало видно ладони, обхватил лицо Маяковского руками и втянул в нежный поцелуй. — Выбирай, пожалуйста, в следующий раз, для таких поз места помягче. Ладно? А то руки жуть как ломит! — Есенин смотрел в карие глаза напротив. — Хорошо, балалаечник! — Владимир улыбнулся, убрал взмокшие кудри с Есенинского лба и втянул его в ещё один чувственный поцелуй. «Интересно, когда будет следующий раз? " — пронеслось в голове у протрезвевшего Есенина и опьяневшего Маяковского.