Маленький мальчик

«Какой же ты ублюдок, Виктор!» — думал Юрий, лёжа в своей постели поздно ночью.       Время на часах — чуть больше двух ночи, однако Юрию плевать. Он не обращает внимание на время, и от того кажется, что оно блядски быстро летит. Ещё недавно едва наступила полночь, а уже прошло два часа. И всё из-за Виктора.       Его образ плотно сидел в голове Юрия, и он никак не мог с чем-то связать его. Идеал? Нет, Юрий любит свою внешность. Учитель? Да пошёл он в жопу, Юрий давно превзошёл все его рекорды. Друг, товарищ? Ещё чего, Юрия тянет крушить и метать от одного лишь вида его седых волос, где-то за версту. Так почему же, почему блядский ублюдок так плотно сидит в его сознании? Почему вызывает это смешанное, до сумасшествия странное чувство любви и ненависти? Та самая ненависть, когда после слов: «Господи, Виктор, какой же ты ублюдок!» хочется крепко схватить его и поцеловать. Целовать до потери сознания, до болезненно быстрого пульса, до возбуждения, после которого всегда следует животный секс.       Юрий ненавидит и свой возраст. Эти гормоны, период перед началом сексуальной жизни… Всё это сводит с ума, заставляет часто дрочить, смеяться с тупых шуток, а потом тревожиться о своей адекватности, вплоть до депрессии. Но дело не только в гормонах, о, нет.       Когда между Юрием и Виктором только начали выстраиваться хоть какие-то отношения, ему было 14. Юрий постоянно подглядывал за Никифоровым, тёрся рядом, старался поговорить, провести вместе как можно больше времени… Конечно, все это замечали. Но молчали. А Виктор, благородно и легко, дарил ему всё своё время. И недолго спустя, буквально через пару дней после того, как Юрию исполнилось пятнадцать, случилось то, что он помнит и сейчас. И будет помнить вечность:       Очередная тренировка закончилась быстро, и Юрий собирался домой. Он находился в раздевалке, рядом сидел Виктор. Он смотрел в телефон, как бы, не обращая внимания на Плисецкого, а потом заговорил: — Юр. — А? — быстро откликнулся подросток. Виктор поднял голову, и посмотрел на него. — Почему ты постоянно трёшься около меня? — вопрос был без агрессии, без шуток. Спокойный, нейтральный, прямолинейный. — А что, если я люблю тебя? — спросил Юрий без раздумий. Ему захотелось поддразнить Виктора, но он и сам от себя не ожидал такого. «Ого… Что?! Зачем я спросил это?!» — начал он паниковать в тот же миг. Но Виктор даже бровью не повёл. — Делай что хочешь, но не при Якове. Он волнуется за тебя. Говорит, что это неправильно, из-за нашей разницы в возрасте.       И Юрий замолчал. Отвернулся, продолжил складывать вещи в сумку. Он также делал вид равнодушия, но душу рвало на части. Это было нечто вроде «бабской» обиды. Такой простой, почти беспочвенной, недолгой, но сильной. А главное — немой. Когда она говорит, что всё в порядке, но злится и не отвечает на вопросы, чтобы ты мог узнать, почему.       Виктор встал. Подошёл к Юрию, прижал к стене, крепко держа за талию. От этого у Плисецкого панически забилось сердце. Он не мог понять, что происходит. Чувствовал себя зверем в капкане. — Скажи, ты не боишься меня? — спросил Виктор, уткнувшись в шею Юрия. Конечно же, от таких вопросов невольно начинаешь паниковать. Дико паниковать. Но Юрий сохранял спокойствие изо всех сил. Пытался притвориться таким же взрослым и смелым. — Нет. — ответил он, чуть не выдав дрожь в голосе. Тогда Виктор начал гладить его спину, спускаясь ниже… — Точно не боишься? — Нет. — снова ответил Юрий, только на этот раз слегка неуверенно. — Я извращенец. (И это блядская правда) Всё равно не боишься? Юрий помолчал секунд пять, прежде чем ответить: — Мне всё равно.       Но его сердце тем временем усиливало ритм, его руки дрожали, а давление подскочило так, что щёки мгновенно окрасились в красный. Казалось, очень скоро Юрий потеряет сознание. И Виктор грубо взял мальчишку за задницу, крепко сжав её. Проборомотал что-то про то, что она действительно прекрасна. От этого Плисецкий потерял дар речи. Ему хотелось возразить, но он понимал, что сам виноват. Не надо было говорить о равнодушии к подобному.       Из-за плохого самочувствия Юрий должен был найти опору, и он прижался к Виктору. Выбора нет. — Хочешь узнать, что происходит дальше? Ведь я и в трусы могу залезть. — Сказал Виктор, легко просунув руку под резинку спортивных штанов Юрия, в паховой зоне. Он гладил его там, сжимал, перебирал пальцами, как ебучий музыкант. И от такого чувство реальности у Юрия пропало совсем. Будто это какой-то страшный, странный, непонятный сон. Ощущения, доставляемые Виктором, в прямом смысле слова глушили всё вокруг. И Юрий лишь пробормотал что-то непонятное. Виктор залез в трусы, чем окончательно шокировал парня. Ему уже было страшно, что всё это дерьмо зайдёт слишком далеко, и это ахуеть как неправильно. «Яков оказался прав.» — наконец дошло до Плисецкого.       Нельзя возиться со взрослыми мужиками, это может привести к ужасным последствиям. Но вот, прошло ещё пару минут, и Виктор отстранился. Юрий быстро дышал, еле стоял на ногах, весь раскрасневшийся, зажмурив глаза. Он открыл их и увидел прежнее равнодушие в лице Виктора. Словно ничего не случилось. Словно это не он сейчас жёстко домогался малолетнего. Виктор отошёл на шаг, и с небрежным сожалением в голосе сказал: — Такой стояк сейчас поймал. Жаль, это было недолго. Он просто собирался уйти. И только около выхода сказал: — Ты просто маленький мальчик. С такими не интересно. И стоило Виктору выйти, как Юрий скатился, сел на пол, закрыл лицо руками и чуть не заплакал. Осознание, что его чуть не изнасиловали, плотно сидело в голове. Щёки болели от жара, грудь от сердцебиения, а пульс в конечностях проходил так хорошо, что можно мерять давление без аппарата и в любой позе. Это страшно и отвратительно. Это стыдно. И заставляет чувствовать себя слишком слабым, чем на самом деле. Настолько, что ты в прямом смысле слова передаёшь контроль своим телом другому человеку. Даже не так… Его насильно отбирают, как пульт управления.       С тех пор Юрий никому не позволял себя трогать. Ему было страшно. Он никому не рассказывал о своей травме.       В тот вечер Плисецкому чудом хватило сил вернуться домой. Он снял с себя все вещи, сразу закинул их в стирку, а сам пошёл мыться. Хотелось смыть с себя всё это. Особенно воспоминания. А после душа он оделся и лёг в постель, накрывшись одеялом, как коконом. Глаза не смыкались. Тело дрожало. В голове сидели мысли о домогательствах, и о беспечном поведении, из-за которого и случилось это дерьмо.       Но прошло уже несколько лет. Виктор вёл себя как ни в чём не бывало, а Юрий злился. Но это не обида, а страх. И тем не менее, почему-то, Плисецкий до сих пор чувствовал к Виктору что-то, а в голову закрадывались неприличные фантазии. Можно ли это считать стокгольмским синдромом?       Хочется прийти к Виктору, переспать с ним, и сказать: — Я не маленький мальчик. Эти грёбаные слова ранили Юрия также сильно. Засели в душу. Кажется, что именно это — чувство некоей незавершённости, и толкает его вперёд, в ебеня ранних половых контактов. «Виктор, ты ублюдок.» — думал Юрий, а сам тем же временем вставлял уже третий палец в анус, и водил там, ловя настоящий кайф. — «Развратил малолетнего. Посадить бы тебя…»       Но стоило образу Виктора всплыть в мозгу, как Плисецкий получил острый оргазм, от которого сводит ноги и всё буквально течёт. Сперма, слёзы, слюни… Да всё, что угодно, мать вашу. Ему подумалось, что будь он бабой — сейчас словил бы сквирт от такого. Но так как он всё-таки мужик — произошло стандартное семяизлияние. Удержаться от стона в такие моменты тяжко. Юрий прикусил губу. А после того, как всё закончилось, ловя остатки кайфа, он спокойно лежал на кровати, быстро дыша, и вновь проворачивая воспоминания по-кругу.