Запечатанное

Сколько уж, кажется, времени пролетело с той самой поры. Столько лет прошло, а горящие неподдельной радостью глаза всё не теряли своего очаровательного блеска. Николай, кажется, совсем никогда не менялся: никакой разницы меж ним ещё крохой и нынешним не было, за исключением, разве что, роста и непомерно развитого воображения. Не так давно он, мальчишкою ещё, часами просиживал в солнечном лицейском саду, меж деревьев, почитывая горячо любимые стихи. Чудак, говорили. Только и знал, что бегать по гимназии с книгой в обнимку да разглядывать всяко-разные миниатюрные цветы за окном, что и на цветы-то похожи не были. Будто трава обыкновенная с маленькими цветастыми крапинками. Увлечения этого его странного понять не мог никто, за исключением, наверное, Любича-Романовича, и тот иногда над ним беззлобно подтрунивал. И всегда они рядом были, друг о друге знали каждую мелочь. Вместе получали нагоняи за разные мелкие шалости, вместе смеялись с какого-нибудь незначительного промаха юного Гоголя, коих было за всё время немало. Вместе затем увлеклись поэзией после очередного урока литературы, в ходе которого Коленьку окончательно затянуло в мир стихов и прозы. Однако скоро пути их разошлись: Василия больше привлекала проза, тогда как его друг безвозвратно утопал в нескончаемом мире лирики всё больше и больше, зачитываясь каждый день новым автором. Теперь к любимым его местам была причислена, помимо сада, школьная библиотека, которую он посещал чаще, чем собственный класс. Каждая свободная минутка теперь была до последней секунды занята солнечным воздухом и невероятно увлечённым чтением. Морозными зимами же приходилось закрываться в тёплой комнате, но по-прежнему прижимать к себе новую книгу любимого поэта. Единственным, кому удалось увлечь Гоголя больше, чем на день, стал Александр Сергеевич Пушкин. Более того, день сменился неделей, а недели незаметно перетекали в месяцы. Но на удивление мальчику, этот человек с каждым своим новым произведением распалял всё больший интерес. Он писал просто и понятно, но вместе с тем утонченно и невероятно естественно. Порою Коленька попросту не мог взять в толк, что это за удивительный человек, и как ему удаётся захватывать каждым словом, удерживать и заставлять не отрывать глаз от страниц. Иногда его строки заставляли счастливо улыбаться, иногда переживать, кусать губы в ожидании, а иногда и вовсе плакать. Но куда лучше так, чем обыкновенные глупые рифмы, не вызывающие кроме смеха совершенно ничего. Всё-таки поэзия должна волновать сердце, играть с душою и доставать наружу самые сокровенные переживания. А вдобавок ко всему, Пушкин воспитал в Николае основы нравственной организации. Привил истинные представления о любви, дружбе и патриотизме, о красоте жизни такой, какая она есть, о всех её прелестях и несчастиях. Но всё же была это откровенная правда. Тонкой душе Гоголя легко было привязать понятные ему эмоции, легко было заставить его впечатлительное сердце переживать каждое слово то замирая, то грохоча в трепетном ожидании. А потому, может, творчество Пушкина он полюбил, что оно самому Николаю было близко. Но разве творчество не есть сам человек? В любом звуке, в любой строке, из которых сложено каждое его творение, должна быть часть писателя, а в целом произведении – он весь целиком, огромная часть его, наверняка необъятной, души. Всё ведь идёт от сердца, от улыбки, от собственных надежд и разочарований. Так неужели они столь похожи, что все его сочинения Коленька принимает, как что-то родное? Пушкин его вдохновлял. Вдохновлял жить, дышать, смеяться, встречать утро с улыбкой, полной ожиданий. После и сам Гоголь нетерпеливо взялся за перо, выводя свои первые слова, сложенные потом в полноценную прозу. А через год, гонимый всё тем же неясным, но определённо счастливым порывом, направляется в Петербург – огромных масштабов литературную оранжерею, где цветущим самородкам лишь предстоит распуститься. Уже там случайно имел честь встретиться с Жуковским, удивительным, по его мнению, человеком. Оба друг от друга были во взаимном восторге, а потому полюбил Николай обсуждать с ним свои собственные произведения, да и просто поболтать о всякой ерунде, окружающей их. И там его постигло первое разочарование, поскольку юный писатель видел свой детский идеал человеком совершенным, постоянно, как и полагается наверно поэтам, окруженным облаком вдохновения. И посему не мог ожидать, что тот утомился, играя всю ночь напролет в карты. К собственному же удивлению, не нашел в этом ничего ужасного, как бы ни старался. Но старался усердно, ибо привычка идеализировать свою первую юношескую влюбленность прошла уже давно, оставив после исключительно здравое мышление. И всё-таки никак не получалось отыскать в нем недостатков, как таковых, что и радовало, и восхищало и несколько возмущало одновременно. Александр Сергеевич же, по письменному совету Плетнёва, ещё в феврале 1831 пробежался глазами по паре статей, написанных Гоголем. И не сказать, что оказался особенно удивлён. Однако что-то, всё-таки, как и писал его друг, действительно трогало, что-то цепляло. Не понять только, что же именно. И правда, кажется, подумалось ему, обещает этот парень что-нибудь очень хорошее своим появлением в литературном свете. Быть может, прав Плетнёв, да нужно ему пересечься когда-нибудь с этим Гоголем. Молодое дарование, многое обещает. Через три месяца, в конце мая состоялся всё-таки приём, где смогли они увидеться. Пушкин, только приметив среди толпы Николая, сию секунду оставил Дельвига и Нащокина, бросив обещание непременно вернуться и претворить в жизнь идею с карточной партией, и направился в сторону восхищенной вечером фигуры. Выяснилось, оказался он на даче Плетнёва вместе с Жуковским, поскольку тот кому-то обещал при первом же удобном случае вывести Гоголя в люди. А выяснилось, к слову, спустя долгих полдюжины минут, пока Николай отчаянно старался подавить накативший порыв радости и смущения, лишь открывая и закрывая рот. Первую с ним встречу юноша не забудет никогда. Сколько лет он мечтал хотя бы одним глазком взглянуть на предмет своего горячего обожания ещё с раннего детства. А сейчас этот предмет невозмутимо идёт рядом, мягко переступая с ноги на ногу, почти бесшумно. Он точно такой, как рассказывал Жуковский, только в сотню раз лучше. Чего стоят одни эти глаза: выразительные, живые и ясные, тёмные-тёмные, серые, с едва различимыми голубым отливом. И смотрят так удивительно – по-доброму, но будто прожигают насквозь. Слов его почти не слышно, хотя они, кажется, и должны стать первым настоящим впечатлением. Именно их он должен впитать в память и хранить столько, сколько будет гореть его сердце. Только вот понять их никак не выходит. Это был чудесный май, чудесное лето. Тёплые и для тела, и для души и для счастливых фантазий, размышлений. Николай не знает, чему рад больше: тому, что Жуковский зовёт его с собою в Царское село, к Пушкину, или тому, что Александр Сергеевич оказался вовсе не против его присутствия. Даже, кажется, будет рад его видеть, как писал он по секрету Василию Андреевичу. Он попросту не верит своему счастью, закрывает ладонями лицо и заливисто смеётся, всё ещё слегка недоверчиво, но с широкою улыбкой глядя на письмо с приглашением. За пару лет жизни в городе, Гоголь, признаться, отвык уже от просторов деревни. Всё показалось таким новым, таким волшебным, что юноша успел утомить кучера постоянными остановками. Как потом рассказывал Пушкину Жуковский, просто невозможно было ехать мимо полей с этим юнцом: каждую минуту упрашивал остановиться, а после с радостными вскриками кидался в самую степь, падая наземь и обнимая охапки полевых цветов со звонким смехом, что слышно было повсюду. Николай уже ждал, как любимый его во всевозможных и известных этому миру смыслах поэт насмехнется над ним, называя подобное неподобающее поведение ребячеством. Но тот тепло рассмеялся, показывая приятелям очаровательные складки у глаз, что появляются у людей, когда те по-настоящему становятся счастливы. Ещё, оказалось, у Пушкина становятся заметны неглубокие ямочки на щеках, когда он улыбается особенно широко, глядя при этом всё так же ласково, однако теперь, вдобавок к этому, задорно и явно заинтересованно. Уже и сам Николай не заметил, как чуть не каждые сутки начал проводить в кабинете поэта. Зачитывал ему отрывки своих творений, облегчённо улыбаясь, когда его хвалили, одаряя ответной улыбкой. Пушкину нравилось его слушать. Нравилось всегда радостно и приветливо встречать это юное дарование на своём пороге, пуская внутрь с очередной стопкой бумажек. Гоголь не обладал тогда ещё необходимою многосторонностью взгляда, значительным количеством материалов развитой образованности, а Александр Сергеевич доставлял сам себе удовольствие, когда возился с этим ребёнком. Тот оказался удивительно понятлив и одарён, чем невероятно осчастливил своего негласного наставника. Именно Гоголь стал для поэта той настоящей искренностью, весёлостью, непринужденной, открытой, без жеманства. И любое слово его, пусть и несерьёзное, а выходило таким чувственным, что счастье почти буквально питало воздух вокруг через радостную улыбку. Скоро уже Николай вытеснил Пушкина из-за его собственного стола, выгнав на небольшую софу у окна. А он, кажется, и не против был вовсе наблюдать за юношей с совершенно иного ракурса, когда тот сосредоточенно что-то чёркает на бумаге, покусывая кончик пера. Потом начал приставлять стул рядом с Гоголем и смотреть уже вблизи. Но тогда почему-то Николай работал чуть хуже, вечно на что-то отвлекался, бросал по комнате рассеянные взгляды и обречённо вздыхал. Поэтому, чтобы не смущать мальчика своим присутствием и не стоять над душой, Пушкин выходил на улицу. Здорово расслабляло, хотя куда уж больше. С Гоголем и так спокойно было, уютно. Забавно, однако, наблюдать, как тот заправляет за уши падающие смоляные пряди, недовольно поджимая губы. Видать, мешают. Или как он, скажем, растерянно округляет глаза, в очередной раз опрокинув на стол чернильницу обыкновенно сладкими руками. Сколько уже можно ему говорить, чтобы поменьше сладостями увлекался, а не слушает ведь, бестолочь. В тот раз Пушкин подсунул Николаю небольшой пучок белых полевых цветов, зная о необычной любви юноши к этим растениям. Проходил мимо, так почему бы не сорвать? Тот рассмеялся, прижимая цветы к груди, мазнул по поэту радостными карими глазами, прикусив губу. А потом и вовсе поспешно вышел, оставив Александра Сергеевича совершенно одного. Видите ли, поздно уже, не хочет надоедать. И когда это для него восьмой час стал поздним, если порою и в десять выгнать невозможно было, и в одиннадцать? Гоголь вспоминал, как отругал его Александр за Мольера. Дал порядочный выговор и крепко побранил за легкомысленный приговор. И впрямь порядком рассердился, показавшись таким, каким не видел его Николай ещё ни единого раза за все время их знакомства. Но какой ведь, всё-таки, отходчивый человек. Уже через четверть часа снова улыбнулся, по-доброму, как делал это исключительно для него. Мол, теперь, раз понял, всё чудесно, а злиться мне незачем. По словам Якима, тамошнего управляющего, Николай узнавал, как Пушкин иногда заходит к нему, а не застав на месте, с досадою рылся в бумагах, желая знать, чего юноша написал нового. И удивительно, как человек этот своими поступками может и раздражать, и делать невыносимо счастливым. Ведь одно это "с досадою" уже кричало о том, что Александр Сергеевич ждал его увидеть, говорить с ним, просто пребывать в одном с ним обществе, дабы слушать что-нибудь очередное написанное Гоголем. А однажды так и вовсе, снова не застав Гоголя на месте, откопал в сочинениях листок о какой-то философской чепухе с аккуратно выведенным в самом углу сердцем. Что за сердечко, выпытать старался с две недели, однако все потуги и старания коту под хвост – выяснилось, если не хочет Николай чего-то говорить, ни за что не скажет. Так и молчал, силясь унять пылающие щёки, пока допрашивали его, кто же покорил юное сердце. Однако держался достойно: ни слова не проронил, ничем себя не выдал, а Пушкин, недовольный собою и довольный Гоголем, разочарованно вздыхал, удаляясь с поражением. Но и Коленька ведь не железный. Уже не надеясь дождаться от приятеля вразумительного ответа, Пушкин обыкновенно, прищурившись, прожигал того взглядом, ритмично, но быстро постукивая пальцами по столу. Тут уже Гоголь сдался —Да, да я влюблен, представьте себе! – не выдержав, он отбрасывает перо, отворачиваясь, лишь бы только не чувствовать на себе этот взгляд. Однако получается из рук вон плохо, – Будто я не могу любить. А имя этого человека я Вам всё одно никогда не скажу, и не пытайтесь. —Отчего же не скажешь, Николенька? – уже в открытую насмехается поэт, выпытывая из юного сердца такое нужное имя. Зачем оно ему нужно, и сам не понимает. Вот нужно и всё. —А оттого и не скажу, – смущённо бурчит Гоголь, всё ещё стараясь убежать от сверлящего взгляда, – Прекратите. В конце концов, это дело моё личное, а то, что Вы себе позволяете – дурной тон. —О как..– усмехнулся поэт, в который раз приятно удивившись приятелю, – Что ж, будь по твоему, мой милый. Сам как-нибудь расскажешь. —С чего бы? —Ну как с чего, Николенька, ну как с чего. Я ведь, кажется, твой хороший друг, – а у самого в глазах черти заиграли, приготовив Гоголю какую-нибудь хитринку, – Али не дорожишь ты мной, родимый? Тут уже была очередь Николая удивляться. И как ведь только может такие возмутительные вещи говорить. Наверняка же намерено, только что на это отвечать, не имел он ни малейшего понятия. Потому ограничился неумышленным повторением одного единственного "я" в попытке выдавить хоть бы одно предложение. —Ты, ты, не я же, – ему будто нарочно не дают закончить, обрывая на полуслове исключительно для того, чтобы умилиться его раздраженно краснеющими щеками. —Знаете, мне, верно, пора уже, – Гоголь хватает свои рукописи, поспешно вылетая из кабинета под насмешливым, но до невозможности добрым взглядом. "Будто ребёнок, ей богу" – усмехается про себя Пушкин, тут же замечая на столе забытую бумагу. И нет, чтобы вернуть, как любой, нашедший чужую вещь. Без спросу взял и прочитал, ещё правок своих добавив. Немного позднее, очередным скучным вечером, они уже привычно сидели в кабинете Пушкина, лениво обсуждая нынешние литературные течения. Гоголь вел себя несколько осмотрительнее в отношении критики творчества некоторых, особенно после недавнего выговора за Мольера. И всё-таки общение с ним Николаю не могло бы заменить ничто: после долгих лет одинокой и томительной надежды в ожидании желанного разговора, эти каждодневные посиделки стали почти буквально свежим глотком. И даже если не всегда удавалось понимать Александра Сергеевича, он всё равно жадно ловил каждое слово, разрываясь меж живым звучанием его голоса и видом обыкновенной нежной улыбки, с которой Пушкин это каждое слово говорил. Не было для него, в общем-то, разницы, что и когда говорил поэт. Однако слова благодарности за какую-нибудь несущественную помощь, сродни действительно детской, и похвала всегда забирались глубоко-глубоко в сердце. Они, наверно, даже больше воздуха нужны были Николаю, чтобы продолжать держаться на плаву, продолжать гореть и писать. Гоголь уже не мог терпеть, потому решил наконец изменить своей привычке не говорить никому о своих новых сочинениях. В тот же вечер Пушкин изумленно, иногда неумышленно переходя комментариями на французский, вчитывался в наброски, грозившие стать настоящим достоянием российской литературы, и которые позже назовутся "Вечерами на Хуторе" С каждым днём счастье всё больше мешалось в одну кучу с искренней, в какой-то степени наивной детской влюбленностью, новыми, гулкими толчками вдохновения и необъяснимой радостью от того, что просто живёшь, видишь его рядом с собою. Скоро это совсем уже невозможно было держать в себе, потому свои пылкие чувства Николай начал складывать в конверт, набивая его новым листом с чернилами день за днём. А когда не было уже места, убрал тот в самый угол нижнего ящика стола, как свою самую сокровенную ценность. Видно, не читал юноша сказок о пиратах, о том, что сокровища свои надобно прятать лучше. Тут сыграла с ним злую шутку уже известная всем плохая привычка Пушкина. Кто бы мог знать, что тот во время своей очередной ревизии в поисках чего-нибудь новенького отыщет в закромах гоголевских записей тот самый конверт. Благо, Николай успел явиться в момент, когда Александр Сергеевич уже потянулся за ножичком, дабы вскрыть чужие письмена. А приметив Гоголя, невозмутимо улыбнулся, будто не он сейчас копался в чужих вещах без разрешения. Однако как без разрешения.. Имел бы он действительно что-нибудь против, не позволил бы поэту так запросто исследовать свои бумаги: дружба дружбою, а каждый имеет законное право на сохранение личного пространства. Николай сначала было не понял, что делает его друг, и уже хотел махнуть на все рукой, мол, делай, что заблагорассудится. Только узнал через секунду то самое своё сокровище, что решительно отказывался показывать даже Жуковскому, о коем не писал самому Данилевскому, приходившемуся ему самым хорошим другом уже много лет, и с которым обсуждал он все свои мысли. Не успел опомниться, как уже бегал по всему поместью за Пушкиным, стараясь отобрать у того конверт. А тот ведь не утомился даже, смеётся, размахивая бумагами, и убегает все дальше и дальше. Никак издевается. И всё-таки не открывает, уважая секреты друга. Захотел бы – сам рассказал. После же уговаривает раздраженного и жутко запыхавшегося Гоголя выйти из дому погулять, послушать цыганские песни под вечереющим небом. И, заодно, дать бедному Жуковскому передохнуть от их шумного общества. Сам счастлив и не скрывает этого, не пытается даже, когда Николай, уже привычно смутившись такого внимания к себе, опускает голову, пряча улыбку в длинных локонах. А вечером, когда уже прохладно, всё кажется по-другому. И тёмная речушка, что волшебно теперь светится от разных огней, и длинная череда ив над другим берегом. Там, мелькая фонарями и перекрикиваниями, крутят хороводы проезжие цыгане, распевая какие-то свои песни. Но, грех не признать, невероятно мелодичные, будто не народ необразованный их выдумал, а какой-нибудь самый настоящий композитор. Да и не какой-нибудь, а очень даже талантливый. Верно считают, в людях душа, в людях родина. Кто, как не живующие на самой земле, дадут о ней самое поэтичное и откровенное представление, какое никто другой не сможет. Оттого оно так мило сердцу, что каждое слово родное, каждое жизнью пропитано, самой настоящей, самой обыкновенной. Гоголь заслушался. Замер, иногда щурясь на мелькающие вдалеке огни, и слушал, пока не кончилось, что слушать. Понемногу его увлекали вдоль берега, бережно вели, часто оглядываясь, у блеклой лунной дорожки на воде. Он, как всегда это с ним бывает в темноте, спотыкается, смущённо от своей неловкости чертыхнувшись, и заправляет обратно за ухо упавшую чёрную прядь. На удивление, Пушкин даже не смеётся, только умилённо улыбается и, убедившись в сохранности друга, ведёт дальше. Куда, сам не знает, просто идёт, пока может, пока с Николаем. Потому что такой уж порядок у жизни: когда на горизонте начинает маячить что-то дорогое сердцу, почему-то всегда оно куда-нибудь после девается, а счастливых мгновений может быть не так много, как хочется. Поэтому и нужно ценить то, что есть, а если мало – создавать самому эти необходимые мгновения, столько, сколько хочешь. Ведь кто знает, что будет завтра. Дальше идти не хочется. Пушкин расслабленно падает на шелковистую, мокрую от росы траву, раскидывая вокруг каштановые кудри, и смотрит в тёмное звездное небо. Сам собою сплошная умиротворенность, не замечающая, кажется, ничего вокруг. Слегка усмехнувшись, Николай присаживается рядом, сначала глянув на Александра Сергеевича, а после укладывает голову на согнутые колени. Потом и вовсе откидывается назад, устроившись, подобно Александру. Уже понемногу начинает клонить в сон, а потому не сразу он замечает воздушные касания теплых пальцев на своём запястье. И что удивительно, на дворе холод, а тот тёплый-тёплый. Сначала было распахнул широко глаза, нечаянно остановив собственно дыхание, а потом счел, что Пушкин задумался, потому как так же спокойно всматривается в небо. И руку всё-таки не убрал. Да и зачем, если тому не сложно, а ему в радость. —Ты не одёрнул руку, – он прекращает любые движения, перетягивая и без того занятое им внимание Гоголя к себе. —Не одёрнул. Поразительная наблюдательность, Александр Сергеевич, – сонно тянет Николай, одними глазами насмехаясь над другом. —А ещё у тебя щёки красные, – отмечает Пушкин, уже улыбаясь. —Что естественно, то не безобразно, – хмыкает он, мысленно отругав себя за излишнюю эмоциональность. —Кто же сказал, что безобразно, – поэт приподнимается на локте, сдувая с чужого лица прядь волос, чем уже вгоняет в недопонимание друга, – Вовсе не безобразно, Коленька. Очень даже очаровательно. —Ну Вас, с вашими шутками, – нахмурившись, Гоголь отворачивается от него в немой надежде, что тот всё-таки уймётся. Было бы такое в первый раз, ещё бы потерпел от незнания того, что следом Пушкин только рассмеется, щелкнув его по носу. Терпеть подобное, как-никак, трудно, параллельно с этим стараясь выровнять дыхание до уровня хотя бы видимого спокойствия. —А кто шутит, Коленька? – неизменно он улыбается. —Да Христа ради, уймитесь уже, – вздыхает юноша, уже совершенно обессилев. —Я ведь видел, милый мой, – на недолгое мгновение Гоголю показалось, что Пушкин замурчал, как самый настоящий кот, сверкая в сумерках своими добрыми серыми глазами. —Видели что? – Николай знал, бояться нечего. Не существует ничего такого, в чем мог бы уличить его поэт, и о чем бы он не знал. Единственное, что могло бы его выдать, конверт. Но он остался запечатанным, а из поля зрения никуда не исчезал. Выходит, исключено. Пушкин, усмехнувшись, наклоняется к Гоголю, так, что шоколадные кудри начинают щекотать щеки. Тихо-тихо шепчет тому что-то, а затем довольно наблюдает, как тот застывает, вмиг заливая алыми пятнами всё лицо до самых кончиков ушей. Вот же дурак! Самый настоящий дурак. Запечатать-то запечатал, а совсем забыл о той маленькой надписи забавы ради. И пусть она совсем крошечная, пусть в самом углу, но ровный и разборчивый почерк Николая восхищал ещё его учителей. А потому нетрудно было разобрать в закруглённой каллиграфии «С любовью, Александру Сергеевичу Пушкину». Этих пяти слов с головой хватило, чтобы заставить Гоголя, покинув состояние лёгкого ступора, заливисто рассмеяться от собственной глупости, закрывая лицо ладонями. Кто же, однако, знал, что злосчастный конверт когда-нибудь покинет свою темницу, да к тому же попадёт в руки адресата. Но от мужчины более ни звука за всё это время, что здорово настораживает Николая, но тот всё-таки не убирает рук, а только затихает, прислушиваясь. А потом его руки убирают чужие, неторопливо отодвигая. "Нашёл"– смеётся Пушкин, не отрываясь от блестящих карих глаз, что в вечерней темноте кажутся совсем тёмными. Тепло прижимается губами к кончику чужого носа, а тот морщится в улыбке, настоящей, счастливой улыбке, а затем и сам смеётся, вынуждая сделать попытку себя заткнуть. Однако выходит из рук вон плохо: смеяться он не прекращает, потому получается всё жутко неловко и смазанно. После уже оба тихо посмеиваются, но не говорят друг другу ни слова. А зачем? Ночь, спокойно, нечего лишний шум поднимать да будить спящую природу своими никому не нужными разговорами. Два влюблённых дурака..