long on the road

and I had no idea on what ground I was founded all of that goodness is going with you now then when I met you, my virtues uncounted all of my goodness is going with you now shrike - hozier

_________________________

Дело в том, что Геральт не подбирал попутчиков. По крайней мере, не так часто, как делал это, когда только начинал работать, но даже тогда случалось это нечасто. Он не был одним из тех дальнобойщиков, на каждой остановке подбиравших себе проституток, ему не нужен был чей-то бубнеж, чтобы не уснуть в долгой дороге по унылому ночному шоссе. Ещё и нравы людей сменились со временем, многие стали грубыми и бесчестными. Раньше он мог иногда подобрать военного на заправке и довезти его до ближайшего города, провести где-то час болтая с ним о службе и разойтись, понимающе промычав друг другу и пожав руки. Мог подобрать какого-нибудь бродягу, если был в настроении и им было по пути. Однажды даже помог молодой паре сбежать в другой штат в поисках свободной любви и высадил их у какого-то мотеля, когда девушка начала снимать кофту на переднем сиденье, а её парень упорно натягивать её обратно и так, пока они не начали целоваться, и терпение Геральта подошло к концу. Но любовь, похоже, была мертва, а у последнего военного, которого он подобрал, бегали глаза и дрожало все тело. И только когда они уже отъехали от заправки, Геральт заметил, что канистра для бензина, которую незнакомец крепко держал в руках, была абсолютно пустой, хоть тот и утверждал, что у него закончился бензин и его просто нужно подвезти до машины. Геральт убрал свой кошелёк с приборной панели в передний карман джинсов и не спускал с мужчины глаз. Несколько миль спустя у незнакомца начали стучать зубы, и, когда Геральт уже в третий раз спросил: «Ну и где же твоя машина, приятель?» — тот не выдержал: потребовал, чтобы Геральт съехал на обочину и выпустил его, а потом убежал. Ну и одной из причин, по которой Геральт выбрал такую работу, было стремление к уединению, покою. Йеннифер путешествовала с ним некоторое время, когда они только поженились, но закончилось это лишь горьким «думаю, место человека с хуевым характером ты тут с лихвой заполняешь и сам, ещё одного в пути тебе, думаю, не нужно». Так что Геральт не подбирал попутчиков. Он только вернулся с долгого зимнего отпуска и направлялся на юг со станции в Бангоре. Он забрал груз и ехал в Портленд, на пути к которому ему верными спутниками стали хуевая погода и стекающая по лобовому стеклу серая жижа ливня. И это просто его обычная работа, он миллион раз был в пути в погоду и похуже, но когда он уходил из дома вчера утром, Йен взяла его за руку на крыльце за секунду до того, как он собирался захлопнуть дверь, и сказала: «Думаю, это был последний раз. Тебе лучше больше сюда не возвращаться. Так будет легче для всех нас». И так происходило десятки раз, да, но никогда именно так. Никогда ещё не спокойно разговаривая, вместо надрывного крика, голос Йеннифер никогда не был таким ровным и уверенным, Геральт никогда не наклонялся поцеловать её на прощание. Что-то в этом прощании было конечным, настоящим и честным, словно в этот раз это действительно был конец. Поэтому когда он остановился отдохнуть, сходить в туалет и выпить дерьмовый химозный кофе из автомата и увидел дремлющего на скамейке у туалета парня с футляром для гитары и маленькой картонной табличкой «подвезите, кто может» на коленях, он сдался. Потому что он идиот. Он легонько пнул парня ногой. — Тебе куда, приятель? Парень моргнул, быстро просыпаясь, и выпрямился, весь такой с ярко-голубыми глазами, неоправданно красивый для спящего на скамейке у туалета в грязных ботинках и потертой джинсовой куртке человека. — Куда угодно, — сказал парень, криво улыбаясь, и Геральт промычал, соглашаясь подвезти его где-то сто миль. Парень опасным не выглядел, слащавым только, молодым, и даже если бы он и решил что-нибудь выкинуть, Геральт, в принципе, мог его напополам одной рукой сломать. Геральт купил ему кофе, провел на стоянку и позволил залезть в кабину своего грузовика. Парень был все ещё сонным и тихим, пока Геральт включал передачу и с грохотом выезжал на шоссе. Он выглядел слишком молодо, чтобы путешествовать в одиночку, с едва заметной щетиной на подбородке и длинными темными волосами, небрежно заправленными за уши и спускавшимися дальше, вниз по шее. Он крепко держал хлипкий стаканчик кофе, как ребёнок, двумя руками. Тишина продержалась ровно до тех пор, пока не подействовал кофеин.

_________________________

— Я Лютик, — сказал он. — Может, ты обо мне даже слышал. Выпустил одну песню когда-то, знаешь которая, — он спел припев песни, которую Геральт никогда не слышал. Геральт ему так и сказал, и тот рассмеялся. — Никогда? Она была очень популярной. Возглавляла чарты даже! — Я особо музыку не слушаю, — сказал Геральт. Он редко включал радио, предпочитая тишину и гул колёс. — Невесёлая жизнь у тебя тогда, должно быть. Один... на огромном просторе американских шоссе... И что же ты делаешь всё это время тогда? Что тебя тут держит? Чем занимаешься на необузданных, просторных дорогах? — Думаю. — О чем? — О тишине. Лютик обиженно хмыкнул, но особо это его не остановило. — Ты так и не представился. — Геральт, — сказал он, а потом на протяжении нескольких десятков миль не смог вставить и слова. Не то чтобы ему особо то и хотелось. Он позволил парню болтать, перекрывая скрип дворников по ветровому стеклу, лишь изредка кряхтя, чтобы показать, что слушает. Йен говорила, что однажды, когда он в очередной раз вернётся на неделю домой после месяца в дороге, он поймёт, что онемел и не сможет даже определить, в какой именно момент это произошло. Хоть она и знала, что это не так, что за десятки лет такой работы, он никогда не пропускал их еженедельных звонков, каждую неделю, с любого таксофона, который он только мог найти. Он всегда пытался звонить не слишком поздно. Чаще всего после ужина, когда она уже выпила немного вина или бренди и слегка невнятно запиналась в телефон, но не так поздно, чтобы она уже вырубилась, напившись. Иногда гудки шли и шли, а он стоял в телефонной будке и смотрел, как стекающие по стеклу капли разбиваются друг о друга. Иногда отвечала Цири, иногда он опаздывал из-за пробок и звонил ей на следующий день, но обычно каждую пятницу он находил место, откуда мог позвонить, и набирал знакомый номер, набирал каждый раз, как и обещал. Было время, когда сбрасывать не хотелось до боли, когда он лихорадочно искал ещё и ещё мелочь, чтобы послушать её голос ещё десять минут, ещё минуту, ещё полсекунды. Когда он закрывал глаза, то даже мог представить, что чувствует её духи с запахом сирени, а не вонь плесени со стоянки грузовиков. Она часто говорила: «Если так по мне скучаешь, не выходи больше на дорогу. Найди работу здесь. Чтобы видеть свою семью чаще, чем раз в месяц». И иногда он её слушал, подавал заявление об уходе, уезжал на север, переезжал к ней в Мэн, находил работу поблизости. Работу, позволявшую ему каждое утро подвозить Цири до автобусной остановки и целовать её в лоб на ночь. Но каждый раз заканчивалось это с его вышвырнутыми на улицу вещами, воющей на него с крыльца Йен, и он возвращался обратно на дорогу.

_________________________

Геральт не подбирал попутчиков, и с Лютиком он начал вспоминать почему. Лютик был громким, неосторожным, постоянно закидывал ноги на приборную панель, слишком часто просил остановиться, чтобы сходить в туалет, и когда он без умолку не болтал, он пел. У него был чистый, сильный голос, не срывавшийся даже после нескольких часов беспрерывного пения. Он пел фолк, пабные песни, моряцкие песни, что-то из сочиненного им самим, и Геральт не сказал бы, что пел он плохо, но спокойно думать он из-за этого не мог. Он обычно проводил всё время, думая, иногда мечтая, иногда вспоминая. Иногда он разговаривал со своим грузовиком, тихо и ласково бормоча. «Знаешь, — говорил он своей кирпично-красной неторопливой подруге, — нет жизни лучше этой. Ты, да я, да дорога перед нами». Когда он ездил с Йен, его охватывало чувство клаустрофобии, загнанности, неудобства. Он больше не ездил с пассажирами. Ни краткосрочными, ни долгосрочными. Когда он разгрузил последнюю доставку за день, что заняло, наверное, тысячу, блять, лет и осознал, что находится в какой-то глуши в Нью-Хемпшире, уже давно стемнело. Геральт отъехал на обочину сельской двухполосной дороги и заглушил двигатель. Место, где надо будет забрать новый груз было недалеко, но до утра туда не было смысла ехать, как и не было смысла отправляться куда-то поближе к цивилизации, чтобы переждать ночь. — Похоже, мы застряли тут с тобой на всю ночь, пацан, — сказал он. Он проснулся в сером свете рассвета, растянувшись на узкой койке позади кабины. Лютик храпел, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье. Даже во сне шумел. К тому времени, как он проделал всю свою предрейсовую проверку: постучал по шинам, проверил фары, просмотрел датчики — Лютик уже проснулся и лениво зевал. На его щеках остались розовые линии от швов на сиденье. — Куда сегодня, босс? — спросил Лютик. — Забрать груз, — сказал Геральт. — Потом завтрак. «А потом надо будет где-нибудь тебя высадить». Вот только после яичницы с беконом и тостов в грязной забегаловке на краю города Лютик спросил, не мог ли он остаться с ним подольше. — Нет, — сказал Геральт. Если он не подбирал попутчиков, то долгосрочных спутников в дорогу он с собой точно не брал. — Ну ещё чуть-чуть, — сказал Лютик. — Ты меня даже не заметишь. — Сомневаюсь. — Ну, Геральт, мне некуда идти. А в твоей жизни задатки для потрясающей баллады. Мужчина на задворках общества, невоспетый герой, чёртов... — Заткнись, — прорычал Геральт, и пальцы Лютика крепче сжали футляр для гитары. Его волосы непослушно развевались на лёгком, весеннем ветру. Что-то в выражении его лица — юношеское упорство, слегка надутые губы — было ужасно ему знакомо. Точно так же на него смотрела Цири, когда знала, что добьётся своего. В этом году она заканчивала старшую школу и дальше собиралась изучать юриспруденцию, но Геральту она все ещё казалась ребенком, слишком доверчивой, слишком нежной. Лютик выглядел так же. Выглядел так, словно им легко могут воспользоваться. Закусочная находилась недалеко от перекрёстка на автостраде, и Геральт думал, что Лютик легко найдет того, кто смог бы взять его с собой, но не у всех в эти времена были такие же благие намерения, как у него. Геральт вздохнул, тяжело и долго: — Ладно. Садись в машину, пока я не передумал.

_________________________

Геральт также не спал с попутчиками. Главная причина заключалась в том, что на спальной койке за кабиной места для каких-либо атлетических действий любого характера особо не было, так как спальная койка эта была лишь приподнятым за передними сиденьями матрасом с проникавшими в салон через маленькое круглое окошко в задней стенке и едва ли что-то освещавшими лучами света. Не то чтобы там вообще ничего нельзя было сделать, конечно, но всегда был почти осязаемый риск забыть о тесноте и чуть ли не убиться головой о крышу, если проявить слишком много энтузиазма. Не так заманчиво для первых встреч и лишь слегка терпимо для установившихся связей. Тем не менее Цири была зачата в обстоятельствах, не столь уж отличавшихся от этих, так что в быстрых, неудобных кувырканиях после долгого, утомительного дня в дороге что-то всё-таки было. Проституток в грузовик он тоже никогда не брал, позволяя таким встречам происходить только в потрепанных мотелях и туалетах на стоянках, но у некоторых дальнобойщиков каждый день в грузовике была новая девушка: иногда проститутка, выслеживавшая одиноких мужчин на дороге, иногда беглянка или любительница острых ощущений, которой было нечего предложить в оплату за проезд, кроме своего тела. Но не Геральт, который не видел смысла осквернять свой дом вдали от дома (если они с Йен в ссоре, то единственный дом) неудобным и бессмысленным перепихом. Геральт также не спал с попутчиками, потому что это грязно, рискованно и не стоило таких хлопот. И особенно он не спал с такими попутчиками, как Лютик, и неважно, как красиво его ресницы трепетали во сне, а щеки краснели, когда он выкрикивал слова очередной глупой песни про простор дороги, вечернее небо и крутые горы. Он также не спал с мужчинами. Если не смотреть на шалости с некоторыми его товарищами-солдатами за границей во время войны. Все таким занимались, когда шла война. Простая химия тела, братское товарищество и всё такое. Не то чтобы его не привлекали мужчины. У него были глаза, хорошее воображение и высокое либидо. Просто никогда ничего с этим не делал. Геральт не спал с попутчиками, но Лютик перерос из попутчика уже во что-то больше похожее на спутника. Геральт все ещё иногда на остановках спрашивал, не хочет ли тот уйти, но каждый раз получал решительный отказ. Сукин сын продолжал цепляться за него изо всех сил. И у Геральта не хватало духа его прогнать. Также. Лютик выглядел очень хорошо, только выйдя из душа на стоянках. Вода с его мокрых волос стекала на воротник его серой футболки, и от него всегда приятно пахло, его одеколоном, сладким как лёгкий ветер с поля. Что-то такое в нём было, в его улыбке, какая-то несовершенная красота. Он открывал свой рот и говорил тупейшую хуйню, всё что только приходило в голову, но всё равно манил к себе, притягивал взгляд Геральта постоянно, стал его худшим искушением. Главной проблемой было то, что он был слишком, блять, молод для него. Только школу, наверное, закончил. Обладал головокружительно наивным мировоззрением и просто минимальным чувством самосохранения. Он повторял это в голове, как мантру, на протяжении многих дней, даже бормотал вслух в редкие моменты уединения. Уже не помнил, когда начал, но времени с того момента, как Лютик пронырливо влез в его жизнь, до этого прошло явно мало. — Я не сплю с попутчиками, — бормотал он своему грузовику во время утренней проверки, туда сюда снуя вокруг машины. Он положил руку на решётку, представил, что грузовик — это кирпично-красный разумный бегемот, который сейчас, осуждающе хмурясь, на него смотрел, и тяжело вздохнул. — Я не сплю с попутчиками. Я не сплю попутчиками. Не сплю.

_________________________

Обычно Геральт проводил два месяца в дороге, а потом неделю отдыхал, хоть и в эту неделю отдыха у него не всегда была возможность вернуться домой. У компании по грузоперевозке были станции по всей стране, и иногда он просто подъезжал к ближайшей из них, парковал грузовик и проводил свободную неделю в каком-нибудь дерьмовом мотеле. Иногда выходил посмотреть достопримечательности. Выходил посмотреть на бескрайний простор американской дикой природы. Ходил в казино. На родео. К памятникам жертвам войны, чтобы проверить, нет ли там знакомых ему имён. Он был в дороге в основном в тёплые месяцы, с весны до осени, но как только начинал идти первый снег, он ехал ближе к дому работать на снегоочистителях всю зиму. У компании по грузоперевозке был огромный автопарк у станции в Бангоре, и по крайней мере несколько месяцев в году он был поближе к Йен и Цири. Он прожил так уже больше двух десятилетий, начав, как только вернулся в Штаты после двух лет вождения грузовиков с припасами в джунглях Вьетнама. Такой ритм жизни его успокаивал. Долгие месяцы в дороге, зимы на севере и весенняя оттепель, каждый год отправлявшая его в путь, снова и снова. В этом году после уже окончательного расставания с Йеннифер он не знал, куда ехать зимой. Но сейчас была весна, и с ним, вопреки его здравому смыслу, был Лютик. Всё та же неизменная дорога. Грузы. Доставки. Долгие дни в дороге по лесистым холмам и грязным сельским угодьям. Ночи, проведённые на остановках, парковках или просто на обочине. Те же самые головные боли от поиска маршрутов, ворчания на диспетчера и разборок со злобными грузополучателями, ворчавшими на него за то, как долго он к ним ехал, каждый раз, несмотря на то, приехал он раньше, позже или вовремя. Те же самые головные боли и одна новая, которая сейчас громко и буйно сочиняла балладу о жизни в дороге и отказывалась от любых предложений её высадить. — Лютик, — сказал Геральт, потому что ещё один час слушать вариации одного и того же куплета он не смог бы. — Ты когда-нибудь, блять, затыкаешься? — Нет, — звонко ответил Лютик. — Как думаешь, что звучит лучше вне закона или ковбой, мм, Геральт? — Ничего, — промычал он. — Металлическая лошадь? Стальная лошадь? — Он прижал ручку к губам и задумчиво промычал. — Не знаю, слишком эта метафора очевидная или нет? Ты вот мне совсем не помогаешь, Геральт. — Хорошо. — Да ладно тебе, Геральт, мы с таким настроем никогда песню для вершин чартов не напишем. — И с каких это пор «мы». — С тех пор, как ты стал моим видением, моей музой, моим источником вдохновения на этой длинной и извилистой дороге под названием жизнь, Геральт, — сказал Лютик драматично и с придыханием. — Это практически поэзия. Песни словно сами пишутся. — И зачем тебе моя помощь тогда, — промычал Геральт, и Лютик начал возмущённо бубнить про неблагодарных, угрюмых идиотов, а потом продолжил сочинять. На следующей остановке за едой и горячим кофе, только когда они уже вернулись к грузовику, Геральт осознал, что не спросил у Лютика, все ещё ли тот хочет остаться или, наконец, решил найти себе нового дальнобойщика, чтобы достать его до полусмерти. В конце мая где-то у озера Мичиган когда у него должна была начаться очередная неделя отдыха, Лютик спросил: — Интересно, достаточно ли уже тёплая вода, чтобы плавать? Геральт ничего не ответил, припарковал грузовик на станции у Гэри и уехал со стоянки на предоставленном компанией седане с чуть помятым бархатным салоном и лиловыми сиденьями, на одном из которым развалился Лютик. Если мотель, в котором он снял комнату, и находился в нескольких кварталах от пляжа, это всего лишь счастливая случайность.

_________________________

Дело в том, что Лютик никогда импульсивно не бросался в одиночные путешествия по всей стране. Определённо не без гроша в кармане, с одним лишь футляром для гитары и маленькой сумкой с одеждой за спиной. Не бродил по песчаным обочинам дорог, не спал на любой тёплой и сухой поверхности, которую только мог найти. Поездки по стране, да, иногда импульсивные тоже, но никогда не один. Всегда с компанией товарищей по группе, старыми друзьями или даже фанатками, чтобы не умереть от скуки в пути. Именно так он всегда и жил: под громкую болтовню людей, их нелепые идеи. Жил, окружённый людьми, с которыми трахался, творил искусство и любил, свободно и мимолетно. Пока однажды ему это не надоело, концерты перестали быть чем-то захватывающим и интересным, толпы постепенно становились все реже и реже, а участники его группы стали больше раздражать, чем вдохновлять. И всё в одно мгновение словно стало тщетным, словно он просто всрал всю свою жизнь рядом с людьми, на которых ему все равно, пел песни, которые не находили отклик, просто кричал бессмыслицу в никуда, кричал миру, который забудет о нем в мгновение ока. Их тур закончился жестокой перепалкой в мотеле, голос Лютика поднимался так высоко, как не мог в его лучшие дни, с каждой фразой он придумывал всё больше и больше оскорблений, а потом понял, что к черту это всё, ему похуй. Их группа распалась в тот же день, и Лютик подумал: «Я поеду без них. Увижу блядский мир». Так что Лютик никогда импульсивно не бросался в одиночные путешествия по всей стране до этого самого момента. И уже начинал думать, что всё-таки к худшему. Но если бы он признал это вслух, это значило бы то, что его группа была права, называя его ебучим ничтожным неудачником, который никогда ничего не добьётся самостоятельно, не сидя на шее более талантливых людей и знакомых богачей с Пасифик Хайтс. Так что бродить по обочинам дорог до тех пор, пока кожа на его лодыжках не стиралась так сильно, что, наверное, ещё шаг и она просто бы нахуй отпала, было не так уж и плохо. Страдания были лишь сырьем, ещё не до конца превращенным в искусство. И пусть последний подобравший его мужчина, с лысиной, большим серым фургоном и вонью изо рта, слишком распускал руки, ну такой уж была жизнь в дороге. За проведённое с ним время он несколько раз бесплатно поел и у него даже было место для сна — ковёр на жёстком полу в задней части фургона, где он мог свернуться калачиком, подложив под голову сумку в качестве подушки. И был этот ковёр не очень то и колючим, и на нём, может, было не так уж и много вшей. И пусть он не мылся уже неделю, и что-то у него в шее иногда очень страшно хрустело это лишь придавало душу и искусную хрипотцу его пению, когда он иногда устраивался на бордюрах и изливал свои чувства в песнях. В основном встречавшиеся ему на пути люди были добрыми, щедрыми и отзывчивыми, но были и исключения. Дальнобойщик, который легонько пнул его ногой одним дождливым утром и сунул стаканчик кофе ему в руки, вроде был одним из хороших людей. Ну по крайней мере Лютик на это надеялся, потому что красивым он был таким, что живот скручивало. Лютик всегда влюблялся так, сильно и мгновенно, проклиная все обстоятельства, пол и здравый смысл. Всё ещё не до конца проснувшись, Лютик залез в кабину его грузовика и подумал: «Я пойду за этим мужчиной куда угодно». Итак, пояснение: Лютик импульсивно не бросался в одиночные путешествия по всей стране, но импульсивным он был. На протяжении всей его жизни он только и делал, что совершал необдуманные и порывистые поступки и совершал их лишь от своего стремления к романтике и щегольству. Так что, хоть он ещё и никогда не бросал всё, чтобы последовать за человеком, которого он встретил только вчера, в порыве бесконечной и безрассудной к нему привязанности, это был всего лишь вопрос времени. Его грузовик был кирпично-красным, узконосым и более старым, чем большинство грузовиков на дороге. Темно-коричневая искусственная кожа сидений в салоне начала трескаться по краям, а краска цвета слоновой кости — стираться с тонкого металлического колеса руля. Квадратное лобовое стекло было покрыто каплями грязи, коричневая обивка вдоль стен и потолка выглядела так, словно могла рухнуть на них в любой момент, а из-за грязи на полу уже почти нельзя было разобрать, что пол этот был стальным. Дальнобойщик с наработанным безразличием оглядывал плоскую поверхность приборной панели, беспорядочное нагромождение круглых датчиков с мерцающими стрелками, тонких переключателей и потертых ручек. Рычаг переключения передач быстро и легко управлялся хваткой его крепкой мозолистой руки, а второй рукой Геральт ловко крутил дугу руля. Он выглядел лет на пятьдесят, его седые волосы были зачесаны назад, одет он был в потертую джинсовую рубашку, заправленную в синие джинсы с медной пряжкой в виде головы острозубого волка на ремне, и бейсбольную кепку. Закатанные рукава открывали вид на подтянутые мускулистые предплечья, словно дразня, и даже сгорбившись на водительском сиденье, выглядел он так внушительно, что Лютик не мог оторвать глаз. Но как это всё было трагично. Трагично так, что разрывало грудь, потому что на безымянном пальце у Геральта было серебряное кольцо, которое Лютик не мог не замечать, изредка бросая взгляд на крепко сжимавшую руль руку мужчины. А на стене со стороны водителя висели две фотографии разных женщин. Одна с длинными кудрями, стройная, в джинсах с высокой талией застенчиво улыбалась на каком-то пляже, прислонившись спиной к дощатому настилу, и смотрела в камеру через плечо. Вторая, блондинка с заплетенными в тонкие косы волосами и круглыми очками на веснушчатом носу, смеясь, стояла на бампере большого красного грузовика. Жена и любовница, подумал Лютик и хотел было спросить, кто из них собственно был кем, беспечно и легко, но драматичность и сентиментальность своего положения заставили его придержать свой язык. О, как же ужасно это было любить женатого мужчину, никогда не полюбившего бы его в ответ. Как больно, как душераздирающе, и печально, и ужасно это было.

_________________________

Лютик осознал, что любит Геральта (задыхаясь, восторженно, пылко) в первый же час в дороге. Геральт осознал, что любит Лютика, выдержав два месяца с ним в пути. Он влюблялся в него прерывисто, как беспокойно спавший человек, потеряно моргая в смутных проблесках настоящего, просыпаясь от ещё даже не готовых снов и, наконец, открывая глаза лучам утреннего солнца. Однажды на пустом отрезке средне-западной трассы Геральт посмотрел на спящего на пассажирском сиденье человека, на его разглаженное покоем лицо и понял, что в какой-то момент он к нему привык, в какой-то момент ему с ним стало комфортнее. И ресницы у него, конечно, были длинными и красивыми, и тишина в салоне стала казаться чем-то странным без заполнявшего её глупой болтовней тёплого голоса и Геральт подумал: «Ох. Ох, блять». Он отвел глаза обратно на дорогу.

_________________________

Неполный список импульсивных поступков Лютика вплоть до вышеупомянутого путешествия по всей стране: 1. После трёх семестров бросил музыкальную программу Калифорнийского университета в Беркли, будучи абсолютно уверенным в том, что сама жизнь поможет ему узнать больше, чем уроки в душных кабинетах. Он поступил только для того, чтобы уклониться от призыва в армию, но повестки всё равно каждый раз обходили его стороной. Разбил этим сердце своей бедной матери и привёл в бешенство отца, но все знали, что страдающие музыканты лишь процветали после горького отторжения семьей. 2. Жил в хиппимобиле, гастролируя по Вашингтону с двумя парнями, которые в итоге больше трахались, чем выступали. Большую часть ночей он проводил в лесу, разжигая костер, воя песни на луну с ободранными пальцами на гитарных струнах, трахаясь со всеми, кто был согласен, и просыпаясь лежа у корней деревьев, голый, покрытый росой и с горечью во рту. 3. Поженился одновременно с двумя полногрудыми девушками-хиппи в дождливый день на каком-то музыкальном фестивале. Их шатер провис и запотел от кальянного дыма, мир радужно переливался, пока они сидели на полу и его друг держал их руки, произнося «и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит вас аминь аминь», и девушки поцеловались, а потом поцеловали его, и лента, связывавшая их три руки вместе, упала. Лютик был почти уверен, что юридически и духовно это его ни к чему не обязывало, но только почти уверен. 4. Пропустил Вудсток в шестьдесят девятом из-за какого-то ничтожного мероприятия в Тусоне. Обжигающая летняя жара пустыни привлекала его меньше, чем милая блондинка, за которой он туда последовал. Кончилось это всё тем, что он выдергивал колючки из своей голой задницы после ссоры со своей музой, своим звездным светом, своим солнцем, освещавшим его скудную жизнь, потому что закончилась эта ссора его падением с какой-то рыхлой осыпи в полную кактусов канаву, и да, упал он голый. А его приятели в это время творили историю на каком-то сыром Нью-Йоркском поле. Стебать его не переставали после этого ещё много лет. 5.Не задерживался долго ни в одном месте, ни с одной компанией друзей, даже в семьдесят четвертом, когда в качестве лидера его очередной группы в Портленде он спел что-то остроумное и оптимистичное, что застряло в чартах на несколько недель, едва ли не дойдя до первых мест. Тем летом все пели его песню, куда бы он ни пошёл, и он был на седьмом небе от счастья, но когда в шумных барах он выл, вторя своему голосу с радио, никто его не узнавал, никто не знал его имени, и поэтому в скором времени он оставил Портленд позади. 6. Переехал в Сиэтл, выступал с разными музыкантами в разных барах, пел не принимаемым обществом людям. По уши влюбился в рыжеволосую драг-квин, которая упорно отказывалась уделить ему и минуту своего времени. «Иди домой, сладкий. Прекращай на меня слюни пускать. Смирись уже», — говорила она сладким, низким голосом, и её кожа переливалась сиянием блесток. Слюни пускать он все равно не перестал, и два месяца спустя она, наконец, трахнула его у помойки в вонючем переулке за гей-баром. Её парик съехал набок, блестящее серебряное платье задралось на мускулистых бедрах, пока она вбивалась в него на своих восьмисантиметровых каблуках. 8. Посмотрел на Геральта однажды утром в первый месяц на дороге, когда они только просыпались, и Геральт всё ещё лежал на спальном месте сзади, положив согнутую руку себе под голову, и Лютик устроился на сиденье так, чтобы его ему было видно под лучшим углом и сказал: «Боже, ты такой красивый, тебе когда-нибудь говорили? Боже». 9. Сказал ему в Денвере пять лет спустя, когда красный восход солнца раскалывался о вершины гор в окне его больничной палаты, хриплым и слабым голосом: «Я буду любить тебя вечно, милый. До последнего вдоха и после».

_________________________

— Мне нужно сделать звонок, — говорил Геральт каждую пятницу, парковал грузовик в каком-нибудь безопасном месте и направлялся к ближайшему таксофону. — Привет, — сказала Йен после нескольких гудков, и Геральт представил, как она сидела на кухне, накручивая шнур от телефона на палец одной руки и с бокалом вина или бренди, оставлявшим мокрое круглое пятно на кафельной столешнице, в другой. — Привет, Йен, — ответил он и рассказал ей о дороге, о том, где он, о погоде и пробках. Спросил: «Как Цири?» и Йен сказала, что, возможно, та приедет домой на выходные, и поговорит с ним, если захочет. — Я подобрал попутчика, — сказал он. — О? И как всё прошло? — Всё ещё со мной. Музыкант какой-то. Без гроша в кармане. — И ты его терпишь? — Нет, — сказал Геральт. — Высажу его, наверное, на следующей остановке. Надоедливый придурок. Поёт, не переставая. Вот только на следующей неделе он его так и не высадил. — Совсем размяк к старости, да, Геральт? — Ты старше меня, Йен. — Но не размякла же ещё! — Ага, твёрдая, как ледник ебучий. В одну из последующих пятниц он рассказал, что Лютик пишет о нём песню. Йен рассмеялась, уже вдоволь напившись персиковым бренди. — Ну всё, Геральт, влюбился он в тебя, как школьник, да? — Нет, — сказал Геральт, а потом на мгновение задумался. — Да. Лютик своего интереса особо не скрывал, откровенно флиртуя и едва ли скрывая признания любви в песнях. — Он красивый? — пьяно пробормотала Йен, и Геральт заерзал на месте, оглядывая пустой угол торгового центра, у которого стояли таксофоны. У них с Йен не было друг от друга секретов, она знала о том, что ему иногда нравились мужчины и ей было на это всё равно. Она точно также развлекалась в колледже и все ещё испытывала на время утихшую страсть к своей старой подруге Трисс, страсть, которой бы потребовалось хоть одно слово от другой, чтобы разгореться снова. Все же такие вещи люди не говорили вслух, не говорили открыто, хоть рядом никого и не было. Он сглотнул, прижал трубку крепче к подбородку, прислонился лбом к перегородке таксофона, словно если бы он сказал это спрятав лицо, его никто бы не услышал. Что-то в его животе сжалось, сердце прерывисто забилось в груди. — Да, — сказал он. — Очень красивый. Йен его не дразнила. Просто сказала: — Ну, не смею тебя от него удерживать. Геральт не знал имела она в виду телефонный звонок или что-то другое, что-то о их неудачном браке, семье и бесповоротности последнего расставания. — Он такой молодой, — сказал Геральт. — Нет. Он выглядит едва ли старше Цири. — Он взрослый человек. Ты его не сломаешь. Не будь таким серьёзным, Геральт, — сказала она, уже достаточно пьяная, чтобы Геральт мог услышать нескрываемую нежность в её голосе. — Я не хочу, чтобы тебе там было одиноко. Не хочу, чтобы ты был один. Он повесил трубку и вернулся к грузовику, где его ждал Лютик.

_________________________

Июнь застал их на севере Пенсильвании. Погода там, среди гор, была все ещё не по сезону прохладной. Они остановились переночевать где-то у Эри, припарковавшись на пустой стоянке у скопления закусочных. Они с Лютиком спускались по холму в прохладных сумерках, медленно прогуливаясь и разминая ноги после долгих часов в дороге, так близко друг к другу, что их руки часто соприкасались, и беспечно болтали ни о чем. Геральт не помнил, что он тогда сказал, вроде пошутил, что после такой долгой поездки ему хотелось только колы, бургера и проститутки, может, двух. — И что бы на это твоя жена сказала интересно? — поддразнил Лютик. Они никогда о ней ещё не говорили. Геральт ещё ни разу не прояснял, кем она ему является. Он сам-то особо не знал кем. — Бывшая жена, — сказал Геральт. — О? — сказал Лютик, и Геральт почувствовал, как тот посмотрел на кольцо, которое он сейчас по привычке нервно крутил на пальце. — Недавно? — Десять лет назад, — сказал он. — Сейчас друзья. Ну и после этого ещё десятки раз расставались, но это было слишком сложно объяснять. Их с Йен отношения часто не имели смысла в понимании обычных людей, они оба противоречили друг другу на каждом шагу, но кольцо было обещанием, таким же, как звонки. Пусть и на протяжении многих лет это обещание и изменилось, их всё равно что-то прочно связывало. — А кто вторая женщина? С тех фотографий? Девушка? Ещё одна бывшая жена? — спросил Лютик. Они прогулочным шагом пересекли парковку и вышли к улицам. Волосы Лютика мерцали в жёлтом свете уличных фонарей. — Моя дочь, — сказал Геральт. — Цири. Ей примерно столько же, сколько и тебе. Учится на юриста. Лютик остановился и повернулся к нему, нахмурив брови и удивлённо приоткрыв рот. — Геральт, — сказал он. — Мне, блять, тридцать семь. Геральт тоже остановился, и несколько секунд они просто молча стояли и смотрели друг на друга. — Ты не женат, — сказал Лютик. — Ты для меня не слишком молод, — сказал Геральт. Они оба удивлённо рассмеялись и не переставали смеяться на протяжении всего ужина. Лютик всё продолжал воровать его картошку, сколько бы Геральт ни бил его по рукам, а сам он не мог перестать улыбаться так сильно, что его щеки начали болеть к тому моменту, как они вышли из закусочной. Они поднимались по холму тем же прогулочным шагом, уже в темноте, шурша ботинками по гравию обочин дорог. Они дошли до грузовика, почистили зубы у бампера, сплевывая в темноту, сходили помочиться в последний раз перед сном. Геральт завёл будильник, перелез на спальное место за сиденьями, повернулся, чтобы посмотреть на Лютика, слишком ровно и неподвижно сидевшего на пассажирском сиденье, и приглашающе развёл руками. Лютик перелез и упал на него так быстро, что Геральт не успел даже моргнуть.

_________________________

Годы спустя, в полной тишине кабины по ночам, когда его глаза уже начинали слипаться, Геральт находил небольшое утешение, представляя, что в какой-то вселенной их история все продолжалась и продолжалась, и они с Лютиком все ещё были вместе в дороге. Где Геральт бы ушёл в отставку через лет где-то десять, купил бы небольшой коттедж в Биг-Суре, где морская пена разбивалась об оранжевые скалы по краям берегов. Где по извилистой дороге через холмы можно было бы приехать к их орехово-коричневому дому с заросшей жасмином решетчатой верандой и раздвижной стеклянной дверью, из их гостиной выходившей на круглый балкон с видом на неспокойный прибой. Среди распустившейся летом герани Лютик бы загорал голышом, слегка располневший с возрастом, весь в веснушках, с гусиными лапками и морщинками, теперь украшавшими его улыбку. Геральт бы выходил из гаража с холодным пивом и наклонялся, чтобы поцеловать его в затылок, обжигая жаром горячей кожи свои прохладные губы. И к ним бы иногда приезжала Йеннифер или Цири уже со своей женой и ребёнком, и они бы сидели вместе, пили вино и смотрели на то, как тонут в океане падающие звезды. И они бы с Лютиком разговаривали о старом кирпично-красном грузовике, о милях и милях в дороге, и о, как нежно их слова звучали в его голове. Лютик бы улыбался той самой своей старой, кривой улыбкой и говорил: «Я бы ездил с тобой всю свою жизнь, любовь моя. Как мы были влюблены и как мало об этом говорили. Как хорошо было быть с тобой в дороге». И потом они легли бы спать. Их скрипучие и старые конечности уже поддались бы власти времени, и Лютик бы хрипло и приглушенно пел ему на ухо какую-то колыбельную. Этому не было суждено случиться, но думать об этом было приятно и сладостно горько, думать с нежной болью, поселившейся у него под рёбрами, пока колеса грузовика гудели по милям и милям широкого шоссе.

_________________________

Первый поцелуй клеймом обжег их губы в темноте. Места что-либо свободно делать не было, и они плотно прижимались друг другу, настойчиво и жадно целуясь. Геральт ещё никогда не целовал мужчин, редко их обнимал даже. Быстрая взаимная дрочка друг другу с товарищами во время войны на это была не похожа совершенно, тогда ему до боли отчаянно не хотелось быть ближе, не хотелось каким-то образом попытаться передать все свои огромные, непонятные, ужасные и разрывающие грудь чувства через поцелуи, прикосновения и жар своего тела. Он расстегнул ремень Лютика в жажде почувствовать его кожу, почувствовать его ближе и провел рукой по его гладкой пояснице вниз, чтобы стащить его джинсы с бёдер и, наконец, обхватить его голую задницу. Лютик от этого задрожал и попытался отстранился, легонько стукаясь с ним носами. — Подожди, нам нужно... подожди, Геральт, — Лютик ахнул и начал неохотно отталкиваться от его настойчивых рук и отрываться от жарких поцелуев, чтобы сказать в его приоткрытые губы: — Презерватив? — Я чист, — пробормотал Геральт. Ему было необходимо быть ещё ближе, почувствовать его на вкус, и он никогда не спал с кем-то в грузовике, поэтому в презервативах нужды не было. — Я... Геральт, я нет, — сказал Лютик. — Я.… Руки Геральта застыли у него на талии. — Что? — Прости, — выдохнул Лютик. Он попытался отстраниться, но Геральт удержал его на месте. В темноте он не видел его лица. — Я должен был рассказать, но я не думал... — У тебя... — ВИЧ, — сказал Лютик. Он говорил почти шёпотом, но в закрытом пространстве его голос казался слишком громким. — Узнал этой зимой. Симптомов пока нет. — Лютик, — тихо сказал Геральт и погладил тонкую выступающую косточку у него на бедрах. Он хотел видеть его лицо. Хотел вернуться на час назад, чтобы снова увидеть его сияющие охрой в свете уличных фонарей волосы, увидеть его, совсем не похожего на умирающего человека. Он подумал тогда: «Боже, я так сильно хочу его поцеловать». Всё ещё хотел. — Прости, — сказал Лютик ломающимся голосом. Он прижался головой к спинке пассажирского сиденья, отстранившись от него. — Должен был тебе сказать. Прости. Геральт приподнялся и поцеловал его снова, в уголок губ, не совсем попав, и почувствовал слезы у Лютика на щеках. Его рука непрошено затряслась, когда он поднял её, чтобы вытереть его слезы. — У меня нет денег на лекарства, — сказал он тихо и глухо. — Боже, Лютик, — сказал Геральт. Он не знал, что сказать. Слова всегда давались ему довольно плохо, хотя, может, то безумное, отчаянное и раненное, что сейчас выло у него в груди, словами описать нельзя. Поэтому он прижал Лютика к себе и поцеловал его, медленно и глубоко. В губы, в мокрые от слез щеки и в макушку, когда Лютик калачиком свернулся у него на груди, дрожа в его руках. Остановившись в следующий раз на заправке, он купил презервативы. Убедился, что Лютик смотрел на то, как он клал коробку меж сидений, у футляра для гитары. Он не сказал ни слова, поступком говоря громче и яснее, обещая.

_________________________

Дело в том, что Лютик не спал с кем попало. Да, он занимался сексом часто, много и страстно, но он любил каждого из своих партнёров, пылко и горячо, даже тех, с которыми всё проходило очень быстро. С некоторыми из них чувства были посерьёзнее, с другими быстро погасали, но он никогда не спал с кем-то просто так. Его первый раз был в пятнадцать лет, на заднем сиденье машины его лучшего друга, со старшеклассницей, чьи белокурые волосы волнами вились до самой поясницы. Он любил её, открыто и глубоко, так, что сердце словно было готово взорваться в груди. Когда она выпустилась и вышла замуж за какого-то продюсера, сбежав к нему в Лос-Анджелес, он месяцами сдирал себе кожу на пальцах до мяса, сочиняя ей песни, которые она никогда бы не послушала. Так продолжалось и до конца школы, и в университете, и в путешествиях позже. Он влюблялся безумно и безнадёжно во всех, кого касался, и иногда с пагубными последствиями. В основном для него. Он не знал, в какой раз это случилось, кто из партнёров его заразил. Он никогда не был в этом плане умным или терпеливым, и уж тем более осторожным. Но ему тогда казалось, что таким был весь мир, когда сексуальная революция была в самом разгаре, а ему было уже за двадцать, и у него каждую неделю появлялся новый партнер или даже группа партнеров. Он спал с мужчинами, женщинами и не определившимися в этом людьми. Он был внимателен и щедр, никогда не оставлял партнёров неудовлетворенными и любил каждого из них, жадно и пламенно. Он не знал, какая из его нежных и страстных связей оказалась для него смертельной, и ему было все равно. Он знал, что любил этого человека, и повторил бы это снова, простил бы его, и желал ему всего наилучшего, где бы он сейчас ни был. Он не спал с кем попало, так он, подмигнув, и сказал молодому доктору, когда тот его об этом спросил. Мужчина таким ответом доволен, похоже, не был и он спросил его, не проверялся ли Лютик недавно на венерические заболевания. Он заскочил в клинику, потому что у него першило горло и он не хотел рисковать своим голосом перед туром, и за это всё равно платил менеджмент их группы, так почему нет? — Ну тогда обследуйте меня полностью, док, — сказал он, облокотившись на стол, и посмотрел на доктора так, что тот засмущался. Когда медсестра брала у него кровь с изгиба локтя, Лютик думал, что, может быть, когда он придёт сюда в следующий раз за результатами анализов, он пригласит молодого доктора выпить с ним кофе. Но когда он пришёл в следующий раз доктор приобнял его за плечи, посмотрел на него мягким, сочувственным взглядом и рассказал Лютику, какими будут последние годы его жизни. Он не спал с кем попало, и в последние несколько месяцев не спал ни с кем вообще. Ни во время последнего тура, ни в дороге, а с Геральтом... Геральт был недостижимым. Не просто женатый мужчина (с женатыми мужчинами он тоже раньше спал), а мужчина, который едва мог его выносить, мужчина натуральней некуда. Мужчина, который бы точно его никогда не захотел. Особенно, если бы он знал. Но он захотел. И он узнал. И хотел его несмотря на это.

_________________________

Дело в том, что Геральт не спал с кем попало. Ну если не считать проституток, но это была скорее профессиональная нужда. Да и в дороге для чего-то большего у него не было ни времени, ни места. Слишком много хлопот и риска для того, что он сам может сделать своей собственной рукой. Раньше Йеннифер иногда спрашивала его об этом, подозревая и обвиняя. Геральт никогда её об этом не спрашивал в ответ. Он знал, что она ему изменяла, поэтому спрашивать особо было и не нужно. После первых десяти лет обвинения прекратились и сменились словами «Я о тебе беспокоюсь, Геральт. Я боюсь, что ты не сможешь меня отпустить и не подпустишь к себе никого другого. Я не хочу, чтобы ты был один». Геральт не знал, что было хуже. Геральт не спал с кем попало, потому что спать с кем-то без близости было чем-то скорее похожим на дрочку, а близость без уязвимости была бессмысленной, а уязвимость была обещанием «Я сохраню эти тайную часть тебя в безопасности». А он никогда не нарушал подобных клятв, не мог нарушить. Он не был таким, как его отец, он не мог просто уйти. Мотель, у которого они остановились на ночь, располагался на холме, на окраинах Питтсбурга. Он сидел в грузовике на стоянке дольше, чем это было необходимо, судорожно сжимая руль. Он не знал, как спросить. Не знал, как сказать Лютику, что «это не просто так, не временно, это я приношу тебе клятву». Лютик протянул руку и прижал свою ладонь к его, нежно поглаживая костяшки его пальцев и серебряное обручальное кольцо. Геральт посмотрел на него в темноте кабины. Лютик улыбался, криво и ласково, так, что в животе у Геральта что-то с неслышимым грохотом рухнуло. Лютик потянулся меж сидений и достал коробку с презервативами. Он поднял руку Геральта с руля и поцеловал грубую кожу его ладони. Геральту не надо было спрашивать, не надо было что-либо говорить. Лютик понимал его и так. Они прошли по стоянке, толкаясь плечами, и сняли номер в мотеле у скучавшего администратора. Геральт, не отрываясь, следил за каждым движением Лютика. За тем, как тот нервно крутил брелок от ключа в пальцах, за тем, как он крепко сжимал ключ в руке, вставляя его в замочную скважину, за тем, как тот откинул голову и рассмеялся, увидев, что в номере одна кровать. — По нам что, всё так видно? — сказал Лютик, пока Геральт закрывал за ними дверь. Ему не хотелось думать о том, как это, наверное, выглядело со стороны, то, как он тогда смотрел на Лютика, как все ещё смотрел. — Возможно, — сказал Геральт едва ли своим голосом, хриплым и низким от желания. Лютик повернулся к нему. Увидел, как напряжённо и жадно Геральт на него смотрел. Всё, похоже, было так плохо, как он и подумал, судя по тому, как Лютик судорожно сглотнул и устроил руку у Геральта на подбородке, нежно поглаживая. — Милый, — сказал Лютик. Его лицо было бледным в проникавшем через тонкие занавески свете с парковки. Он коснулся большим пальцем его нижней губы и оттуда его не убрал. — Пойдём в кровать. Годы спустя, из всех дней, ночей и мгновений, проведённых вместе, Геральт наиболее щепетильно и скрупулёзно позаботился о том, чтобы никогда не забыть ни мгновения той ночи. Секунду за секундой он удерживал в памяти каждый выдох, жест и касание. Ни одна миллисекунда не потерялась в его памяти. Ничего не выцвело, не покрылось пылью. Они целовались долго, почти не переставая, тяжело дыша другу в губы в короткие мгновения, когда им с неохотой приходилось отстраняться, чтобы просто не задохнуться. Лютик потянул его к кровати, и Геральт упал в его руки. Они с трудом отстранялись друг от друга, чтобы снять рубашки, скинуть ботинки, освободиться от джинсов и, наконец, прижаться друг к другу голой кожей. Сначала Геральту было странно чувствовать рядом угловатое, жёсткое и худое тело, слегка мягкое на животе и груди, совсем не похожее на женское. Волосы покрывали грудь Лютика от пупка до ключиц, и, хоть он и был стройным и долговязым, в нем чувствовалась сила, в напряжённый жилистых руках и плечах, в крепкой хватке его бёдер. Геральт исследовал его тело скорее руками, чем глазами, отказываясь отпускать его хоть на секунду, отказываясь перестать его целовать. — Геральт, — выдохнул Лютик, почти задыхаясь, и отстранился, прижимаясь своим плотным лбом к его. — Геральт, ты уверен? — дрожь его тихого голоса болью скрутила что-то у Геральта в груди, но он не сказал «конечно, боже, конечно, уверен», лишь наклонился, чтобы поцеловать его снова, приподнялся, чтобы достать презерватив из коробки и смазку, и упал обратно на кровать. Каждое мгновение, каждая деталь вдавились в память Геральта, как цветы в вощеную бумагу: тёмные ресницы Лютика; веснушки на его плечах; розовый румянец на его груди, дрожавшей каждым вдохом; судорожный стон, сорвавшийся с его красных губ, когда Геральт прижался к нему меж раздвинутых ног; то, как напрягались мышцы над его коленями, когда Геральт обхватил его за бедра и приподнял их; то, как вздрагивал его член у мягкого впалого живота; чистый тенор удерживаемой им ноты, когда их тела слились воедино и приглушенный низкий стон, когда Геральт, наконец, начал двигаться. Даже в тот момент каждое прикосновение было актом запоминания, каждая секунда — каталогизацией касаний, звуков и толчков, крепко вцеплявшихся ему в память, даже когда всё происходило прямо перед ним. Так продолжалось не всю ночь. Все закончилось резким выдохом через нос, когда Геральт дрожа замедлил свой ритм, и тихим стоном, с которым Лютик кончил себе в кулак. — Блять, — выдохнул Лютик в изгиб его шеи. Спустя годы Геральт мог закрыть глаза и снова почувствовать призрак этого выдоха на своей коже.

_________________________

Оставшаяся часть лета пронеслась размытым пятном закусочных, дорожных знаков и выхлопных газов, как и раньше. Долгими часами в машине Лютик занимал себя сочинением песен или глупыми играми, половину которых он, похоже, придумывал сам. — Ты, блять, перестанешь когда-нибудь тыкать пальцем в каждую блядскую корову, которую только видишь? — проворчал Геральт уже в десятый раз за час, когда Лютик в очередной раз умиленно проворковал «ууууууу, корова». — Ой, у нас, кажется, в машине грубиян, — ответил Лютик, скрестив руки на груди. Дни все продолжали тянуться как раньше, но ритм их ночей изменился, притягивая их всё ближе и ближе друг к другу на тесном спальном месте в кабине или в номерах мотелей на остановках. Иногда всё было медленно и аккуратно, как в первый раз, иногда грубо и исступленно, с зубами Геральта у Лютика на шее и сжимавшими в кулаках его волосы пальцами Лютика. Они с головой окунулись в лето, объездив все восточное побережье и снова вернувшись на север, туда-сюда зигзагами разъезжая по просторным шоссе. В июле, где-то к северу от Ричмонда в штате Вирджиния, когда Геральту предстояла очередная неделя отдыха, Лютик спросил, не могли бы они хоть раз нормально отдохнуть у пляжа. — Прошлый раз не считается, — сказал он. Они купили плавки, пляжные полотенца и хлипкий зонтик в каком-то магазине для туристов у побережья и тысячу, блять, лет бродили по многолюдному пляжу, пока Лютик не нашёл идеальное по его мнению место и сразу же улегся загорать. В итоге он лишь весь покрылся веснушками и сгорел, в то время как Геральт продолжал непоколебимо сидеть в тени под зонтом и отказывался вылезать, сделав исключение лишь тогда, когда Лютик уже начал его умолять «пожалуйста, пожалуйста, купи что-нибудь покушать, я сейчас умру». Когда Геральт вернулся к их месту с двумя хот-догами в каждой руке, Лютик уже уснул. Его стройная спина порозовела от солнца, а сам он, приоткрыв рот, пускал слюни на персикового цвета полотенце. Он казался совсем мальчишкой, когда спал, но при ярком свете Геральт отчётливо видел маленькие детали, раскрывавшие его настоящий возраст. Едва заметные гусиные лапки у глаз, редкие седые пряди в каштановых волосах. Горчица начала стекать по его запястьям, и Геральт подумал: «Он так никогда и не постареет». Он резко сел рядом, случайно затряхнув песок на полотенце и тенью накрыв тело Лютика. Тот заворчал на него, проснувшись, за то, что он загораживает солнце. Отчётливо осознавая сколько вокруг них людей на пляже, Геральт не наклонился, чтобы его поцеловать, вместо это сунув ему в руку хот-дог. Лютик удовлетворенно застонал и поблагодарил его, а позже, ночью в мотеле Геральт всё-таки его поцеловал своими потрескавшимися губами. В сентябре, почти два месяца спустя в этот раз где-то у Делавера Лютик спросил: — Куда теперь, Геральт? И они поехали к побережью.

_________________________

— Поженился в Вегасе, — сказал Геральт одним вечером, когда дешёвое пиво развязало ему язык. — Неужели, — сказал Лютик. Был октябрь, и они остановились в мотеле на несколько дней, потому что грузовик неожиданно понадобилось отвезти в ремонт, и купили целый ящик пива у оптового торговца из соседней комнаты, решив воспользоваться внезапным отпуском. Им была отведена комната с двумя односпальными кроватями, но как только они зашли в свое унылое временное пристанище, они сдвинули кровати вместе. Пусть Геральт скорее всего ночью и провалится в дыру между матрасами. Лютик раскинулся на кровати, наигрывая на гитаре какую-то незнакомую ему мелодию. Геральт откинулся на спинку кровати и начал сдирать этикетку с бутылки. Они выпили уже довольно много, и всё вокруг слегка приятно размывалось. — В часовне у торгового центра, — сказал Геральт, вспоминая участок заросшей кустарником пустыни, текучий жар, волнами ускользавший за горизонт, и робкую улыбку тянувшей его за руку Йеннифер. — Уф, — сказал Лютик. — Как романтично. — Ну, я думаю, ты уже понял, что долго это всё не продержалось. — Не мне тебя тут судить. По моим стандартам вы целую вечность вместе были. — Влюбились друг в друга в старших классах, — сказал Геральт. Он не знал, почему продолжал рассказывать. Он был ещё не особо пьяным. Он смотрел на горлышко бутылки и чувствовал на себе взгляд Лютика. — Вернулся домой из-за океана и сразу же отправился в дорогу. Она бросила колледж, чтобы поехать со мной. Не прошло и полгода с того момента, как они молодожёнами вышли на стоянку у торгового центра с переплетенными пальцами и охватывавшей их вместе с жаром пустынного воздуха дурманящей радостью. Не прошло и полгода, как она оставила его и вернулась домой. Несколько месяцев спустя, уже с Цири, она сказала ему по телефону: «Ты будешь всё ехать и ехать куда-то всю свою ебаную жизнь и так никуда и не приедешь». — Ты всё ещё её любишь? — спросил Лютик. Он лежал на спине, перебирая аккорды на гитаре, и смотрел на паутину в пыльном углу комнаты. — Она моя семья, — сказал Геральт, что ответом на вопрос не было, но было правдой. — Хорошо, — сказал Лютик странным голосом, возможно, от пива. Он улыбнулся, глядя в потолок, и резко провел пальцами по струнам гитары. — Она будет рядом с тобой. Потом. Когда меня не станет. Геральт резко протрезвел. Некоторое время спустя, когда он позвонил Йен и выслушивал ее рассказ о первом семестре Цири в колледже, о том, что прошел он хорошо, о девушке, с которой Цири подружилась в общежитии, о том, что Йеннифер подозревала, что они с Цири больше, чем просто друзья, хоть та ей об этом ничего и не говорила, но ох, как она рассказывала о той девушке, и о том, что у Цири сейчас промежуточные экзамены, но скоро она вернется домой на осенние каникулы, и тогда Геральт, может быть, сможет с ней поговорить и... — Йен, — сказал Геральт. — Лютик болен. — Простудился? — спросила Йен. Он мог представить её на кухне маленького дома, с трубкой под подбородком и натянутым шнуром, чтобы она могла разговаривать с ним, пока мыла посуду. По её рукам стекала вода, и вечерний свет проникал в комнату сквозь листья плюща-паука, стоявшего над кухонной раковиной. Её маленькие фиолетовые кухонные полотенца. Тарелки цвета слоновой кости, окаймленные рисунком виноградных лоз. Детали дома Йеннифер он помнил так же отчётливо, как и то, что это не его дом. Уже нет или никогда им и не был. — Нет, у него... У него ВИЧ, — сказал Геральт. — Ох, — выдохнула Йеннифер. — Ох, милый. — Я не знаю, что делать, Йен. Раздался тихий звон поставленной на кухонную тумбу тарелки. Тихий глухой стук. Он словно видел, как она отошла от раковины и прислонилась спиной к шкафам, прижимая трубку к уху двумя руками. Он знал, как она выглядела, когда узнавала плохие новости: закрывала глаза и плотно сжимала губы. — Ты его любишь? — спросила Йеннифер. — Он... — Воздух в телефонной будке стал слишком тёплым, слишком душным, он не мог дышать. Он не знал, как выразить словами то, что чувствовал к Лютику. Не знал, как сказать «мне страшно просто пиздец», но Йеннифер поняла его и так. — Пожалуйста, будь осторожен, — сказала она. — Мы осторожны. — Нет, не в том смысле, — сказала Йен ломающимся тихим голосом. — Я имею в виду... Я не хочу, чтобы тебе было больно, Геральт. Я знаю тебя. — Я осторожен, — сказал Геральт. Он солгал. — Он умрет, Геральт. Он умирает, и я знаю тебя, — сказала она, — Ты будешь с ним до самого конца, и тебя это убьёт. — Ты думаешь, я должен... — Он не мог сказать это вслух. «Ты думаешь, что я должен его бросить». — Я не могу указывать тебе, что делать, — сказала Йен, — Знаю, что не могу и никогда не могла, но, пожалуйста, Геральт, будь осторожен. Для этого уже было слишком поздно, но ей он об этом не сказал.

_________________________

— Возьми меня с собой на север этой зимой, — пропел ему одним утром Лютик, когда на лобовой стекле расцвели узоры инея, а они лежали, крепко прижавшись друг к другу под одеялом, едва ли спасавшим их от осеннего холода. — Снимем где-нибудь маленький домик с деревянной печью, в которой я буду поддерживать огонь, пока ты не вернёшься со смены. А потом мы пойдём в кровать, и я тебя согрею, неплохо было бы, да, милый? И, действительно, было бы неплохо. Это была неплохая мечта, и Геральт Лютику так и сказал, целуя его в веки, в подбородок. Но осторожным это неплохо не было. — Я не могу, — сказал он Лютику. — Не хочу тянуть тебя туда с собой, — «Не могу больше продолжать тянуть со всем этим». Он смотрел ему в грудь, избегая его взгляда. Лютик положил руку ему на голову, приподнялся и прижался грудью к его щеке. — Понимаю, — сказал Лютик. Хорошо, что хоть кто-то из них двоих это понимал. — Весной, если ты... Я буду рядом. Они направились на север по холмам, окрашенным осенней краской, остановились у дома друга Лютика в пригороде Бостона, и тот вложил в его руку маленькую бумажку со своим номером телефона. Геральт ему ничего не обещал, не знал, останется ли Лютик здесь на всю зиму, но в кошельке у него теперь была маленькая бумажка с криво написанным номером телефона. Когда он остановил грузовик там, где Лютик попросил его высадить, они не обнялись, прощаясь. Лютик с мокрыми от слез голубыми глазами пожелал ему всего наилучшего, впрыгнул из машины и повернулся, чтобы помахать ему рукой. Геральт завёл двигатель, упорно глядя вперёд, и поехал дальше на север.

_________________________

Весной он долго слушал гудки, затаив дыхание, крепко прижав к уху телефон. — Алло? — сонным голосом ответил Лютик. — Лютик, — сказал Геральт. И поехал за ним снова.

_________________________

Они снова были в дороге в мутную весеннюю оттепель, в летнюю дымку пыли, в холодный и буйный осенний ветер. Когда выпал первый снег, вместо того, чтобы направиться на север, Геральт продолжать ехать по ледяной корке дорог с их белевшим дыханием в кабине. В преддверии каникул он вдруг понял, что никогда не спрашивал, была ли у Лютика семья и не собирается ли тот поехать к ним на праздники. Когда Геральт его об спросил, Лютик громко рассмеялся. — О, да, есть у меня семья, — сказал Лютик. — О чем, я думаю, они лучше бы хотели забыть. Мои родители очень чётко определили условия моего возвращения в семью, а именно: не быть педиком и не позорить их имя. Что, как, я думаю, ты заметил, ещё не произошло. — У меня есть семья, — сказал Геральт, — Я имею в виду. Если ты хочешь, мы могли бы… ну знаешь... — Он смущенно махнул рукой в попытке этим жестом передать Лютику идею представить его, своего парня и верного спутника, бывшей жене и дочери. — Хочешь отвезти меня домой к миссис, милый? — сказал Лютик, и щеки Геральта запылали. Зимнее солнцестояние встретило их в пути на север, где они оставили грузовик в Бангоре и где их на стоянке встретила Йен. Она стояла, прислонившись к дверце своего красного «Файрберда», в шубе и с развевавшимися на ветру чёрными кудрями. — Привет, Лютик, — сказала она, рассмеялась, когда Лютик начал робко переступать с ноги на ногу рядом с Геральтом, и крепко его обняла. Отстранилась, чтобы получше его рассмотреть и сказала «ты прав, Геральт, он очень красивый», чтобы насладиться тем, как Геральт и Лютик ярко покраснели. Затем она отвезла их по извилистым дорогам к своему маленькому домику в глуши. Входная дверь с грохотом открылась и к ним выбежала Цири. Её белокурые волосы сливались со снегом. Геральт подхватил её на руки. — Ты пел ту самую песню, — сказала Цири, когда Лютик ей представился, и почти речитативом напела припев. Её голос разнесся по всему двору. Геральт этой песни все ещё ни разу не слышал. — Ты всё ещё поёшь? Лютик ухмыльнулся, жестом указывая на футляр для гитары у себя за спиной, и остаток праздников они провели, собираясь в гостиной Йен у кирпичного камина и слушая бодрое пение Лютика. Снаружи выла метель, но внутри их согревало пламя камина, подогретый сидр и очень много посыпанного пудрой рождественского печенья. Геральт не ожидал, что Йеннифер и Лютик так хорошо поладят, и их постоянные почти дружеские подшучивания друг над другом часто сбивали его с толку. — Неудивительно, что Геральт подумал, что ты такой молодой, — сказала Йеннифер, уже напившись персиковым бренди, и наклонилась к Лютику через подлокотник дивана. — Семидесятые позвонили, попросили свой маллет обратно, — Лютик прищурился на неё, перебирая пальцами свои длинные волосы у шеи. — Ой, а если ты отрастишь волосы ещё длиннее, в них скоро будут находить пропавших без вести людей, — сказал он. Йен рассмеялась и пригладила свои искусно уложенные вьющиеся локоны. Одной ночью, когда огонь в камине уже почти догорел, а Лютик с Йеннифер заснули, калачиками свернувшись на диване и прижавшись друг к другу ногами, чтобы было теплее, Цири подошла к нему и прилегла рядом, устроив голову у него на коленях. Геральта все ещё каждый раз удивляло то, что он смотрел на неё, и видел уже не девочку, а женщину. — Я встретила кое-кого в колледже, — сказала она. — Девушку. — Хорошо, — сказал Геральт, и его рука дрогнула, когда он положил её Цири на макушку. Он знал, что должен был что-то сказать, но не мог подобрать слов. Он смотрел на догоравший огонь и гладил её волосы так, как гладил их, когда она была ещё совсем маленькой. — Это хорошо. — Ты с Лютиком? — спросила Цири, и Геральт замер. — С ним, я имею в виду. — Да, — сказал он, хоть они об этом почти и не говорили вслух. — Да, я с ним. В канун Рождества Йен чуть не спалила свою кухню, и Геральту чудом удалось вытащить из духовки абсолютно чёрное жаркое или скорее то, что должно было им стать, а Новый Год они встретили, напившись просто в говно, во дворе, и сильный снегопад лишь слегка приглушал их полуночные вопли и стук кастрюль и сковородок в их руках. Под конец праздников Йен отвезла их по заснеженной дороге на станцию, и они с Цири помахали им на прощание со стоянки. Лютик был одет в неонового цвета зимнее пальто, подарок от Йеннифер, и выглядел он так нелепо, устроившись на потертом кожаном сиденье грузовика, что Геральт был просто вынужден наклониться и сцеловать глупую улыбку с его лица. Так продолжали проходить их годы вместе. Жизнь в дороге прерывалась лишь проведенными у Йеннифер зимами и неделями отдыха, в которые они вдвоем ехали к любому озеру, любой реке или побережью и некоторое время там отдыхали. Так прошло почти пять лет. С дорогой, семьёй, песнями и берегами.

_________________________

— Чем тебе так нравятся большие водоёмы? — спросил Геральт. — Они так романтичны, не думаешь? — сказал Лютик, улыбнувшись. — Как фантазия. Чистый эскапизм. — Хмм. — Ты просто стоишь перед чем-то огромным и бесконечным и думаешь о том, что, на самом-то деле, твоя жизнь ничего и не значит, совсем ничего. Но это не угнетает. Успокаивает скорее, — сказал он. — Знаешь, как это делали поэты прошлого. Стояли перед бескрайним простором природы и позволяли ей заставлять их чувствовать себя ничем, ничтожным, смертным пятнышком вселенной. И я часть этого. Часть этого наследия. Геральт иногда забывал, что образование у Лютика было хорошее, по крайней мере, получше его точно. Что он не просто какой-то не затыкающийся музыкант с ошеломляюще противоречивыми сменами стилей, но ещё и поэт, философ. Геральт не знал, что там говорили все эти поэты прошлого, но знал, что сейчас очень сильно хотел иметь возможность что-нибудь Лютику на это ответить. — Подадимся к побережью. Подальше ото всех, — мечтательно выдохнул Лютик, и Геральт его поцеловал, надеясь, что этого было достаточно, чтобы выразить хоть часть того, что он хотел, но не мог сказать. — Видишь, как звучит? Концентрированная романтика. Геральт не был уверен, понял ли он, что именно Лютик имел в виду, пока не увидел, как тот замер у берега моря, вглядываясь в даль, тихо и неподвижно. И тогда он заметил, каким маленьким Лютик казался у морского простора. Как округлый горизонт затмевал его бледно-голубым небом и сланцево-серой гладью моря. В определённое время дня, когда солнце отражалось в воде, Геральт смотрел на то, как Лютик бросался в воду, исчезая в отблеске преломленного света, и в мгновение ока возвращался окутанным сиянием силуэтом.

_________________________

Неполный список моментов с проведённых у берегов недель: 1. Озеро Мичиган. Середина мая, но было все ещё слишком холодно, чтобы идти на пляж. Вторую половину недели небо серело от штормов. Дождь ручьями стекал по окнам их номера, пока Лютик бренчал на гитаре и что-то напевал. Геральт не хотел так пристально на него смотреть, но отвернуться не мог. Снаружи раздавался треск грома. Озеро дрожало чёрной рябью. 2. Вирджиния-Бич. Знойная июльская жара. Обжигавший голые ноги песок и вечерняя прохлада прилива. Сгоревшие в первый же день плечи Лютика, постоянный румянец его щёк. Лютик по пояс в волнах прибоя. Вода то пенилась, то отступала у его бледного живота. Геральт, отважившийся в темноте под периодически озаряемым фейерверками небом публично поцеловать Лютика в согретую солнцем шею. 3. Палисейдс. Мерцавшие над Гудзоном, и отвесными, обсаженными деревьями утесами небоскрёбы Нью-Йорка. Коричневый ил, через который вброд надо было пробираться к чистой воде. Проходившие мимо грузовые корабли. Коснувшаяся коричневых краев листьев осень. Лютик, накинувший на себя одну из его фланелевых рубашек. Слишком длинные для него рукава, которые Геральт со вздохом взялся закатывать, скользя пальцами по тонким запястьям Лютика. Желание нагнуться и поцеловать его синие вены, пробовать пульс на вкус. Желание, которому он подчинился, нежным прикосновением губ. 4. Майами. Раскачивавшиеся вдоль широких улиц пальмы, их отель, персиково-аквамариновый небоскреб с балконом, с которого не было видно Атлантического океана. Уличный торговец, предложивший Лютику охлажденный во льду кокос с вставленной в надрезанный верх разноцветной трубочкой. Плеск тёплого, как ванна, океана, бирюза волн на белом песке. Бутылка рома, которую они, предавая друг другу, пили прямо из горла в своём номере. Развевавшиеся на ветру белые шторы, которые скользили по их голой коже, пока Лютик держался за балконные перила, а Геральт трахал его, отрывисто толкаясь бёдрами, с огнями города снизу и мигавшими в синих сумерках звездами над головой. 5. Сан-Франциско. Лютик, показывавший ему все свои пристанища и места для ныряния кроме тех, которые могли быть опасными. Всю неделю над заливом нависал густой туман и отовсюду с лодок разносились низкие голоса так, словно их обладатели были совсем рядом. Приливы холодными потоками хлестали по их ногам, пока пустой пляж, низко нависшие облака и серые небо и песок позволяли им приобнять друг друга за талию и не отпускать. Геральт, крепко обнимавший плечи Лютика и наклонившийся к его уху, чтобы сказать «я очень рад, что я здесь с тобой», зная, что его слова разнесутся по воде. 6. Река Саскуэханна, где-то в глуши Пенсильвании. Медленное течение мелкой и широкой коричневой реки. Не самое лучшее, по мнению Лютика, место для отдыха, но грузовик был в мастерской, и выбора у них особо не было. Передаваемый туда-сюда косяк на скамейке для пикника у кемпинга, где они остановились и поставили арендованную брезентовую палатку. Пойменное поле, в сумерках мерцавшее огнями светлячков, которым Лютик позволял садиться себе на пальцы. Секс на тёмной траве мерцавшего луга, о котором они в итоге пожалели из-за вскоре опухших следов от укусов комаров. 7. Мартас-Винъярд. Их пригласили погостить в коттедже родителей Йен на тихой стороне острова. Они встретили Йен и Цири на паромном причале. Геральт подхватил их обеих на руки, и Йен притянула в общее объятие Лютика. Суп из лобстера в каком-то шикарном ресторане в белоснежном городке у берегов Атлантического океана. Открытые всем ветрам утесы вздымались под серым маяком, сиявшим охрой в свете закатного солнца. Поздний вечер на веранде коттеджа, бутылка шампанского в честь двадцать первого дня рождения Цири, Йен, сказавшая «спой нам, певчая пташка» и Лютик, не ждавший, чтобы его просили дважды. 8. Мэн. Арендованный дом в тихой бухте. Прохладный даже в разгар лета воздух. Океан, разбивавшийся о скалы, чистый и холодный, как лёд. Геральт, ездивший на предоставленной компанией машине вверх к лысой вершине горы, чтобы посидеть среди лохматого вереска, пока Лютик искал дикую чернику у мшистых валунов и с криком «лови!» кидал ягоды в его открытый рот. Вода, белой пеной взбухавшая у скал и стоявший на берегу Лютик, тонкий, как тень, неподвижный, как могильная плита.

_________________________

Только когда они уже подъехали к границе Сан-Франциско под вечерним укутанным лавандовыми облаками небом, Лютик сказал: — Я здесь вырос, кстати. — Ты никогда не говорил, — сказал Геральт, направляясь к месту последней доставки за день. Завтра у него будут ещё две такие доставки, а потом он припаркует грузовик на станции, и начнётся очередная неделя отдыха. Он думал, что они сначала, не спеша, проедут на грузовике по извилистому прибрежному шоссе, а потом попытаются найти кабриолет, а не обычный тусклый седан у дежурных на стоянке. — Оставил это место позади, — сказал Лютик. — Я сюда ещё ни разу не возвращался. — Хочешь здесь остаться? — сказал Геральт. — На выходные? — Но Лютик ему не ответил. Он, что бывало редко, молчал всю дорогу к месту доставки и продолжал молчать, когда они уже остановились на ночь у склада. Геральт подумал, что давить на него лучше не надо, когда они уже укладывались на спальном месте в кабине, но потом понял, что всё-таки должен. — Лютик? — Юлиан, — сказал Лютик ему в грудь. — Что? — Моё настоящее имя. Отец поляк, — сказал он. — Лютик — это какой-то жёлтый цветок. — Подходит, — сказал Геральт. — Мама встретила его, когда он преподавал в Оксфорде, — сказал Лютик. — Мажоры ебаные. Переехали сюда, когда я ещё был маленьким. — То есть родители у тебя богатые? — Да, — сказал он. — У них дом на холмах в Пасифик Хайтс. Не знаю, можно ли его домом, конечно, назвать, там есть комната с фортепиано с видом на залив. Ещё там... что? — он почувствовал, как Геральт напрягся рядом с ним. — У тебя богатые родители, — медленно сказал Геральт. Гнев волной накрыл все его тело. Родители Лютика были богатыми, больше, чем богатыми, даже, они жили в одном из самых роскошных кварталов одного из самых богатых городов страны, а Лютик... — Ты не думал попросить их тебе помочь? — Помочь с чем...? Ох. Ох, Геральт, нет. Ни за что. — Почему нет? — прошипел он через зубы. — Почему, блять, нет? — Ты их не знаешь, — сказал Лютик. — Я не разговаривал с ними с тех пор, как мне было девятнадцать лет, — он нахмурил брови. — Ты злишься. Почему? — Потому что ты... — он не знал, почему злился. Он посмотрел на лежавшего рядом с ним Лютика, на проникавшее через круглое окошко в задней стенке кабины пятно света на его шее, вороте футболки. Геральт протянул руку, чтобы коснуться лунного сияния на его ключицах. Лютик со вздохом приоткрыл губы, и Геральту захотелось поймать этот вздох губами, спрятать его у себя в груди, сохранить в безопасности. Геральт не знал, почему злился, но по мягкому сморщившему уголки голубых глаз взгляду Лютика, он понял, что тот знал. — Думаю, я мог бы навестить их на этой неделе, — сказал Лютик. — Не повредит, — Ложь. Геральт знал. Но если его родители могли заплатить за лекарства и за лечение, могли дать Лютику возможность уйти не с такой болью, дать ему то, чего Геральт дать не мог, то, может, это того всё-таки стоило. Погода к нормальному отдыху на пляже не располагала, но Геральт был благодарен за опустившийся на побережье туман, позволивший ему уткнуться Лютику в волосы и приглушивший его рваное дыхание, пока он стоял с ним у тёмной бухты, прижимаясь грудью к его спине, сжимая его в крепком объятии. Они подождали до самого конца дня, чтобы поехать к сверкавшим над городом холмам, к белым особнякам, стоявшим на склонах вдоль крутых дорог. Геральт подъехал к одному из этих викторианских уродств, припарковал машину и подождал, пока Лютик, потерянный, как маленький мальчик, дойдёт до парадной двери. В доме он пробыл недолго, быстро вернулся обратно и уселся к Геральту в машину. Он покачал головой, и Геральту не нужно было спрашивать, как все прошло. Они поехали обратно к станции. Лютик всю дорогу просидел неподвижно, со стекавшими по щекам и дрожавшими на его подбородке слезами. — Блять! — прокричал Лютик обдувавшему парковку ветру. — Ебучее говно, как же заебало, — он вытер щеки тыльной стороной ладони, судорожно вздохнул и снова матернулся. Геральт не знал, что ему сказали родители, но чувствовал жестокое и горькое послевкусие их слов. Он жалел, что попросил Лютика к ним пойти. Он хотел, чтобы земля под их домом затряслась и сбросила его с холма в буйное море. — Я исчезну с лица этого мира, как ничто, ничтожество, ничего после себя не оставившее кроме того однодневного убогого хита. И никто обо мне и не вспомнит. — Я вспомню, — сказал Геральт. — Я тебя никогда не забуду. Лютик с раскрасневшимся от крика лицом подошёл к нему ближе в тени от грузовика. Он разгладил морщины у его глаз, прижав обе ладони к его лицу. — Ох, милый, мне так жаль, — сказал он. — Это всё так до ужаса печально. — Ты стоишь того, чтобы тебя запомнили, — сказал Геральт и повторял эти слова всю ночь ему в плечи, губы, бедра. Стоишь того, что тебя запомнили. Стоишь. Геральт до боли боялся забыть хоть мгновение.

_________________________

Геральт знал, что любит Лютика, глядя на то, как тот босиком ступил на холодную отмель озера Мичиган где-то в пригороде Гэри, в штате Индиана. Эта была их первая проведённая вместе неделя отдыха. Лютик был одет в подвернутые до лодыжек джинсы. Он вошёл в воду, повизгивая от холода. Геральт стоял чуть поодаль и неохотно снимал ботинки. Пляж из себя представлял узкую полосу серого песка, и пыхтящая напротив дымовая труба сталелитейного завода ему с эстетикой тоже никак не помогала. Вода была ещё недостаточно тёплой, чтобы плавать и едва ли терпимой, чтобы пробираться вброд, поэтому когда на озере поднялась слабая волна и намочила Лютику его подвернутые джинсы, тот громко матернулся и побежал обратно Геральту, скрестив руки на груди, чтобы хоть как-то согреться от холодного озерного ветра. Его щеки горели розовым, голые руки покрылись гусиной кожей и побледнели, но глаза у него были такими же ярко-голубыми, и улыбался он все той же своей кривой, очаровательной улыбкой. Было бы так легко приобнять его за плечи на обратном пути к мотелю, но в итоге они шли, лишь слегка касаясь локтями и выравнивая друг под друга ритм своих шагов. Геральт знал, что любит Лютика, пять лет спустя, глядя на то, как тот взбирался вверх по валунам за их арендованным домом недалеко от Бар-Харбора, в штате Мэн. Отлив превратил изолированную кромку берега в покрытый огромными глыбами и приливными заводями пляж. Геральт стоял на краю обросшей косматыми недотрогами веранды и ждал, пока закипит кастрюля с омарами. В доме стоял купленный в придорожном магазине черничный пирог, который они позже съедят, устроившись у дровяной печки, а потом лягут спать под изъеденным молью одеялом, натянув его до подбородка от холода. Геральт думал, что, может, они ещё приедут сюда следующей зимой, снимут почти зарытый под снегом дом и все праздники будут заниматься любовью у пылающего в камине огня. Он смотрел на то, как Лютик взобрался на огромный валун и замер, вглядываясь в мерцавшие над рябыми волнами лучи солнца. Это была их последняя проведённая вместе неделя отдыха. Закатное солнце золотом догоравшего света коснулось волос Лютика и исчезло.

_________________________

Лютик простудился, когда они пересекали границу в Колорадо. Простуда застряла в его лёгких и с хрипом и дребезгом их разрушала. Он болел очень редко за всё то время, что они провели вместе в дороге. Иногда шмыгал носом, кашлял изредка чуть дольше, чем это, наверное, было нормально, несколько раз лихорадкой дрожал на пассажирском сиденье, но каждый раз убеждал Геральта, что с ним все в порядке и останавливаться им нигде не нужно. Но случалось это довольно редко, и иногда Геральт даже начинал думать, что, может быть, кто-нибудь что-то напутал, может быть, он в порядке, может быть, все будет хорошо. Но в Денвере Лютик вылез из машины на заправке и мокро закашлялся, с трудом вдыхая. Геральт убрал с его лба мокрую чёлку и коснулся обжигавшей ладонь кожи. Он изъездил весь город, пока, наконец, не остановился на парковке у больницы. Его сердце крепкой хваткой сжимал страх. Геральт едва ли слышал слова доктора о вирусных нагрузках и оппортунистических инфекциях. Но это не имело значения. Лютик с каждым днем все больше усыхал на больничной койке. Его дыхание туманило кислородную маску. Геральт видел, как впали его щеки, заострились ключицы. Он видел это и в последние дни на дороге, но не позволял себе смотреть слишком пристально. Не хотел запоминать его с кругами под глазами и хрупкими тонкими запястьями. Он мог закрыть глаза и увидеть, как Лютик лежит на животе на теплом пляжном песке и дремлет под солнцем. Румянец его веснушчатых плеч, мальчишески круглый подбородок. Геральт не закрывал глаза. Он накрыл ладонью неподвижно лежавшие на одеяле длинные бледные пальцы Лютика. Лютик проспал полдня и проснулся вечером, все ещё хрипя и прерывисто дыша, но он уже мог снять кислородную маску и говорить. — Умереть от туберкулёза довольно подходящий для меня, романтичный способ уйти, не думаешь? — спросил Лютик. Геральт ему не ответил. Он большим пальцем погладил тыльную сторону его ладони, и изо всех сил старался не замечать того, как отчётливо он чувствовал там кости. — Врачи сказали, что у тебя он был уже какое-то время. — Скрывал кашель, — сказал Лютик, растягивая потрескавшиеся губы в улыбке. Потом снова начался кашель, мокрый и мерзкий. Лютик неспокойно проспал всю ночь. Геральт не смыкал глаз. Приходили врачи, говорили что-то о реакции иммунной системы, повреждении лёгких, вторичных инфекциях. О том, что закончится всё либо очень скоро, либо затянется на несколько недель. Геральт не знал, за что молиться. Утром небо над горизонтом окрасилось багровым. Лютик повернулся к нему, разорвав гул тишины. — Я буду любить тебя вечно, милый, — прохрипел он. — До последнего вдоха и после. — Я тебя тоже, — прошептал Геральт, быстро, едва ли слышимо, не доверяя себе повысить голос, но Лютик это и так уже знал. Геральт опустил голову на край его кровати. Лютик положил руку ему на макушку и начал нежно перебирать его седые локоны. У него не хватало дыхания, чтобы петь, но он попробовал всё равно, и надрывная колыбельная поднялась над горами.

_________________________

Той осенью он умер, убаюканный обезболивающими таблетками. Геральт целовал его замирающий пульс.

_________________________

— Возвращайся домой, Геральт, — сказала Йен ему по телефону ломающимся голосом. — Ты не должен справляться с этим в дороге, один. Возвращайся домой. — Не могу, — прорычал Геральт в трубку, задыхаясь скорбью. Мой дом там, где он.

_________________________

Осенью '96, когда прошло уже почти десять лет с того момента, как он подобрал попутчика у какого-то шоссе в Новой Англии, Геральт оказался где-то недалеко от Балтимора. У него было немного свободного времени между заказами, поэтому он припарковал грузовик на станции и взял такси до Вашингтона. Он вышел к сверкавшей в свете солнца покрытой лоскутными пестрыми полотнами лужайке. У мемориалов и на вечерах памяти Геральт никогда чувствовал себя так, словно ему там есть место, никогда не оставался там надолго. В последний раз на подобном мероприятии он был в Провинстауне, в баре, до краев заполненном людьми, с которыми Лютик бы хорошо поладил. Они все сгрудились рядом, держась друг за друга, яркие, громкие и непоколебимые в своей ревущей скорби, все в переливающихся блестках и ярких боа. Геральт не был таким храбрым или умным, как они, был лишь тихим и изнеможённым лицом в толпе. Он шёл, пока не нашёл то, что искал. На краю одного из ярких квадратных полотен был пришит кусок ткани, размером три на шесть дюймов. Размером с могилу. Он был далёк от искусства. Не умел шить, писать стихи, с трудом рисовал даже человечков из палочек. Но Цири работала адвокатом по гражданским правам в Бостоне и только что переехала в новый дом к художнице, с которой познакомилась в колледже, и однажды он заехал в город, чтобы встретиться с ними за обедом. Цири выложила кухонную панель белой плиткой, покрасила стены в нежно-голубой и повесила прозрачные занавески на окна с тех пор, как он был здесь в последний раз. Девушки сидели в углу кухни, прижавшись друг к другу, склонившись над блокнотом, и думали над дизайном лоскута ткани Лютика для СПИД-мемориала «Квилт». Возлюбленная Цири, темнокожая девушка в жёлтом комбинезоне, держала карандаш у аккуратно нарисованного на бумаге прямоугольника. Размером с могилу. — Каким он был? — спросила его девушка. — Чем занимался? Геральт стоял над лоскутом ткани на лужайке Национальной аллеи. Ткань мерцала изумрудно-зеленым, её края слегка помялись от ветра. На зелени цвела дюжина лютиков, их лепестки были вышиты золотой нитью, а зубчатые листья — бледно-зелёной. Чуть выше середины цвел лютик чуть больше остальных с несколькими сорванными и уносимыми ветром лепестками. «Прощай, певчая пташка» было вышито печатными буквами под цветами, чуть ниже бойким курсивом «Лютик» и у самого края «1948-1990». И ни одного шва для имени, с которым он родился, имени, с которым расстался и к которому не возвращался обратно. «Каким он был», — спросила она, и Геральт смотрел на свои сложенные на столе руки так долго, что костяшки пальцев начали расплываться перед глазами. Он не мог найти слов, чтобы описать Лютика, никогда не мог. Он долго стоял там, сгорбившись, в потертой джинсовой куртке, с руками в карманах. Потом, годы спустя, ему перестанет казаться, что что-то тёмное и огромное под его рёбрами воет и разрывает его на части, каждый раз когда думает о нём, но в тот момент ещё нет. Когда он стоял посреди растянувшихся перед ним на многие метры лоскутных одеял что-то нежное и удушливое комом застревало в его горле. Лютика запомнят. Пусть даже и он один. Хоть было и тяжело, он не забывал ни секунды. Обещание запомнить, которое он никогда не мог правильно выразить словами, ноющей болью отдавалось во всём его теле. Некоторое время спустя он отвернулся от лоскута и отправился обратно. Поехал обратно на станцию в Балтимор под ясно-голубым небом. Залез в кабину своего грузовика на стоянке. Покрутил серебряное кольцо на безымянном пальце. Потянулся рукой, чтобы коснуться висевшего у зеркала заднего вида жёлтого брелока — лютика в смоле. Геральт включил передачу и выехал на шоссе.