Цукиёми

Итачи искореженный, небрежно на кусочки разбитый и склеенный криво-косо на отъебись. А ему на плечи без жалости и сочувствия с размаху опускают ответственность, весом с небо — Итачи не справиться не боится, ему почти плевать даже. Идеальный, мать его, наследник огненного клана смотрит в глаза зеркального отражения, и в кровавом мареве радужки ему видны гноящиеся ожоги и трещины, испещрившие душу. Но свежих ожогов в реальности нет, кожу покрывают лишь старые-новые шрамы — росписи прошедших боёв. Итачи заживо замерзает в своей фарфоровой скорлупе одиночества, а в лёгких горит пожар, как бы не Аматерасу, как при использовании клановой огненной техники. Ему хочется вдохнуть н о р м а л ь н о, глоток воздуха — а не сигаретного дыма — сделать и упасть в чёрную пустоту, в очередной попытке обрести желанный — обещанный ложью — покой. Ему бы быть, хоть на капельку, более нормальным, живым человеком — да вот не судьба только. И он снова поднимает на плечах небо, по вдолбленной с детства, вырезанной на позвоночнике, привычке не сгибая спину. А Наруто живая. Солнечная-солнечная. Девочка-миг, девочка-ураган, девочка-счастье, улыбка, вера, надежда и дальше по списку положительных качеств. Не забыть только добавить, что она, это шум, хаос, непокорность и неусидчивость. Он смотрит на девочку-героя и прячет за спокойным (упокойным) безразличием болезненный блеск глаз. Не для него. Не ему. С ним она погаснет. А в пустоте квартиры он будет смотреть в пустоту и глотать алкоголь, не чувствуя вкуса. Родители смотрят обеспокоенно, брат хочет помочь, да не знает чем. Клан опять чего-то требует — неужели ему мало, что он виру заплатил своим детством, душой, жизнью? Мало, всегда всего м а л о. Учиха — синоним жадности. Ну, и безумия, да. А он мечтает. Вплавляет себе в душу чёртову аналогию Цукиёми. Это попахивает изощрённым мазохизмом. Он идеальный шиноби, чтобы сам не думал об этом, ему любить противопоказано жизнью, опытом, разумом. Но как-то плевать, ага. Сердце показывает им всем фак и влюбляется, заранее готовое сдохнуть. Он представляет девочку-солнце рядом с собой — навсегда, навечно, пока смерть не разлучит их — мечтает, каково это — целовать улыбчивые губы, гладить загорелую кожу, пропускать сквозь пальцы пряди светлых волос и тонуть в лазури чужой радужки. Представляет, и хочется сердце-предателя-суицидника себе без анестезии вырвать. Она же устанет его любить, ей, окруженной друзьями, такой живой он, треснутый, закрытый, где-то когда-то определённо на войне погибший окончательно, не к чему. А любить взаймы нельзя. Его солнечная девочка потухнет, замёрзнет и разобьётся под весом его любви-одержимости-жадности. Так что не мечтай, Учиха. И неси на плечах небо, идущее трещинами. И молись, что Луна не окрасится алым, когда ты разобьёшься о к о н ч а т е л ь н о.