Часть 1
7 мая 2020 г., 10:59
«Я тебя люблю больше всех»
Сидит, недоумевает и злится на себя за содеянное. За эту чудаческую... ревность? Ревность, которая уже перешла все чертовы границы. И, как гром среди ясного неба. Больше всех, говоришь? 25 лет ничего, как будто, и не менялось, пока эти слова не были сказаны вслух. Этого не может быть. Притворяться, что притворяешься геем, конечно, забавно. Еще более забавно им действительно являться. Прикрытие любовницами всегда было лучшим методом скрывания истины. Точно послышалось, ей-богу, Купитман. Но надо в этом всё же убедиться. Коньяк дурманил.
— Даже больше Насти?
— Ну, конечно, милый, — сделав акцент на последнем слове, сказал Быков.
Стебется он, сукин сын. Неужто, поверил я этому старому ящеру. А всё-таки любит же меня этот черт. Грех такое говорить, но эти откровения стоили жизни Изольды.
— Даже больше Насти? Ну, я польщён, знаешь ли.
— Льсти себе, бабулька, льсти, недолго осталось до твоей таинственной кончины. Ты даже знаешь какой она будет.
Умение Быкова скрывать за колкими фразами и шутками настоящие чувства, мотивы или настроение было его фишкой, но только не сейчас, не в этот момент они были уместны. Хотелось искренности в самом что ни на есть интимном вопросе жизни и смерти.
— Андрюша, ну давай без вот этого. Я, между прочим, серьезно, — осматривая свой бокал, проговорил Купитман.
— Натаныч, ты че завелся-то? Мало тебе бабья по подворотням? Там славные, как раз для тебя экземплярчики есть. Будешь царь и бог.
— Нехорошо, ой, нехорошо заговаривать такие фразы столетия, — венеролог уже не мог сдержать ухмылки.
— Друг за столом, коньяк в бокале, поверженная любовница под землёй. Вань, что тебе ещё надо? Не понимаю я иногда эту еврейскую логику, — едва заметно пытаясь убежать от очевидного, тараторил Андрей.
По глазам Купитмана пробежал едва заметный огонёк:
— Докажи, что любишь меня, Андрюша. Не бросай слова на ветер. Давай.
На лице Быкова читалось недоразумение и открытая растерянность, но в следующий момент всё это скрылось за ядовитым панцирем:
— Легко! Давай сюда свой стекольный завод к раковинке. Сейчас всё будет в лучшем виде моей к тебе любви, здоровой, безалкогольной, так сказать.
Купитман уже не мог терпеть эти подколы, эти обидные шутки от лучшего друга. Но надо было узнать наверняка:
— Поцелуй меня.
— Охренел дедок на старости лет, нет, ну вы посмотрите на этот беспредел, а! — разорался Быков.
Купитман, подбежав к другу, закрыл его рот своей ладонью, чувствуя теплый воздух на руке.
— Быков, ты охуел?! Три часа ночи и даже я трезвее тебя! — прошипел он.
— Теряешь форму, я же говорил, — облокотившись о стену и прикусив губу, Быков посмотрел Натановичу в глаза.
Тот убрал руку, но, не успев сообразить, почувствовал слегка шерховатые, горячие, с привкусом самого дорогого коньяка, который был у венеролога, губы. Купитман ощутил что-то, что можно было бы назвать наивным трепетом первобытной невинности. Вот уже языки сплетаются, руки залазят под рубашку, ноги подкашиваются и...
***
— Вот тебя и люби, алкаш, — приговорил Быков, брызгая на лежащего прохладной водой из пульверизатора. — Вон на часиках-то седьмой час, подымайся. — Я... ч-что произошло? — растрёпанный, заспанный Купитман мало что мог разобрать. Его лишь волновали события вчерашней ночи, которые самым странным образом обрывались в памяти на воспоминании о разгоряченных губах друга. — В том то и загвоздка, что ничего, — Быков посмотрел сверху вниз на лежащего. — Ниче не хочешь сказать, алкашня любимая? Но голова венеролога опять бухнулась на подушку и тот уснул. — Тьфу на тебя, высыпайся, бабулька.
