Пила

      Боль, пронзающая до костей, не угасала часами. Прибитая к стене ножом рука немела, затекала, как бы Чонгук не старался придерживать ее другой. От потери крови Чонгук терял сознание, но после вновь просыпался, стоило ему чуть-чуть расслабиться, как острое лезвие ножа впивалось в рану, раздирая плоть изнутри на мелкие слои. Застряв между пястными костями, он так и порывался разрезать ладонь на две части и выйти вдоль уже почерневших пальцев, которые Чонгук совсем перестал чувствовать. так можно и без руки остаться.       Долгие, почти бесконечные часы он провел в этих мучениях. Одна рука, но сука как больно. Он был вымотан, но не мог уснуть, иначе рука буквально оставалась висеть на ноже. Его истязал голод, разрывая пустой желудок, обезвоживание першило в глотке. Сухой кашель отзывался спазмами в переломанных ребрах. Настолько это было больно, что Чонгук не мог сдерживать слезы. Соленые и противным жжением скатывались к разбитым, пересохшим губам, покрытыми корочками.       Один сон продлился подозрительно долго. Чонгуку начало казаться, что он и правду умер, но он был атеистом, потому странно иметь какие-либо мысли, когда тебя больше нет. С открытием глаз Чонгук не чувствовал ту сырость и плесень, которые были в «допросной». Он был в лазарете — сразу это понял, как увидел больничные койки по соседству, подозрительно пустые. Чтобы точно убедиться в том, что он не умер, Чонгук решил проверить руку. Он настолько был истощен, что, казалось, он прикладывал усилия по всему телу, чтобы поднять руку и осмотреть на нее. Ладонь была забинтована, но шевелить пальцами было слишком болезненным, что Чонгук, не удержавшись, зашипел.       На его звук обернулся некто стоящий у окна. Чонгук не сразу увидел его, ведь он все это время скрывался за шторами. В дранной куртке цвета хаки повернул к нему голову парень с необычно бледным лицом, почти не контрастируя с занавесками. Несмотря на боль по всему телу, Чонгук все больше думал, что он на том свете, ведь незнакомый парень своей фарфоровой белоснежной кожей напоминал ангела. — Проснулся, — он не спрашивал, констатировал факт. Его голос был ровным, совсем не агрессивным, а глаза бездушными, вовсе не ангельскими.       Чонгук напрягся, готовый к новым избиениям, и коротко кивнул. Он не знал, что этот человек предпримет в следующую секунду. И это настораживало.       Снова посмотрев в окно, парень все же повернулся к Чонгуку и поясницей оперся о подоконник позади, сложив рук на груди. Чон смог увидеть шрам на его правом глазу, рассекающий бровь и вниз по щеке. — Я думал, ты уже не очнешься, — сказал он звучащим, низким голосом и наклонил голову в бок. — Тебе не плохо, нужен врач? — Тупо такое спрашивать после того, как вы пытались меня убить, — слабым голосом произнес Чонгук, после чего почувствовал сильно жжение в горле и сильно закашлялся. — Я не отдавал приказа тебя убивать. Хо перегнул, сам в этом признался, — он говорил четко и спокойно, будто раздирающий глотку кашель Чонгука совсем его не трогал. — Он уже понес наказание.       Чонгук не переставал кашлять, с плотно сжатыми губами старался всячески сдержать порывы, из-за чего грудная клетка болезненными схватками приходила в движение. Бледнолицый прошел по лазарету, казалось, на выход. Но по звукам журчащей воды было слышно, что он пошел за стаканом воды для Чонгука, а когда пришел обратно к нему прислонил жестяную кружку к его губам. — Пей, — приказал он, но Чон не послушался. Из гордости не принимал стакан воды, на который молился все эти дни.       Тогда незнакомец накрыл ладонью ему рот, вместе с ним перекрывая и нос, и очень плотно держал свою руку, все сильнее вдавливал задыхающегося Чонгука в койку. Самый страшный взгляд, который только можно встретить, это когда глаза человека в момент жестокости не выражают абсолютно ничего. Парень со шрамом намеревался задушить Чонгука, но взгляд у него оставался совершенно спокойным. Когда же трепыхающийся от недостатка воздуха Чонгук рукой попытался отцепить от себя парня, тот наконец убрал свою ладонь, вместо нее подставив кружку с водой. Только Чон попытался вдохнуть воздух, как в глотку поступила подслащенная вода, заполнив дыхательные пути. Так он еще больше подавился, начиная сильнее и болезненнее кашлять. — Бери, пока дают.       Внешний вид, поведение, слова — особенно его скучающая манера говорить. Он был самым главным, сомнений быть не могло. — Ты крепкий парень. Когда мне сказали, что ты пять часов пролежал с пулевым и прорубленной рукой насквозь, я не поверил. И после всего смочь дать отпор, — он продемонстрировал руку, на которой уже кровоточили свежие царапины, оставленные только что Чонгуком. — Это похвально. Нам нужны такие.       Чонгук приводил в порядок дыхание, ему было совсем не до слов этого парня. — Буду считать, что тебе тяжело говорить, — сказал он и придвинул от соседней койки стул к Чонгуку, садясь напротив него и сложив руки.       Смотрел долго, изучал, как будто не мог насытиться, хотя до пробуждения Чонгука какое-то количество времени уже провел здесь. Мог бы успеть наглядеться. — Нахуя ты это сделал? — парень спросил все тем же скучающим тоном, но уже добавил знакомую отцовскую нотку осуждения. Как будто не он был главным группировки, издевающимся над ним уже несколько дней, а его нравоучителем.       Так и не услышав ответа на свой вопрос, он продолжил. — Мы не были знакомы, но тогда ты удивил меня в первый раз, — покачал он головой. — Один против тридцати на военном складе, так еще сколько снаряжения спиздил. Я впрямь подумал, что на нас напали мародеры или еще какая-то группа, их щас развелось, как навозных жуков. А оказалось, что это все — один человек.       Парень усмехнулся одним краем губ, а затем опустил голову, подрагивая в плечах. Сдерживал свой безумный смех. Покопавшись внутри своей куртки, он достал самокрутку, которую тут же поджег с нескольких попыток белой зажигалкой, и раскурил ее в закрытом лазарете. Табак это был или же что-то наркотическое — Чонгук не знал, но воняло знатно. — Люди, которых ты убил, — продолжил говорить парень, периодически вынимая самокрутку изо рта и начиная вместе с ней, зажатой между пальцами, жестикулировать. — Не у всех, конечно, но у многих есть семьи. У них горе — они потеряли своих близких. Вот как ты думаешь, что бы ты сделал на их месте?       Глубоко затянувшись, он посмотрел Чонгуку в глаза, который со своей койки молча слушал его. Незаметно от него он трясся всем телом, не желая столкнуться с расплатой.       Где же он так просчитался… — И я о том же, — будто сам с собой разговаривая, сказал бледнолицый. Он прокрутил самокрутку в руке, рассматривая, как тлеет бумага на конце. — Короче, долго мы тебя искали. Сложность была в том, что всего пара человек выжила с базы, которые запомнили, как ты выглядишь. Это стало твоей первой ошибкой, хотя самая первая настала в тот момент, когда ты подумал в своей тупорылой башке, что сможешь это провернуть с моими людьми и выйти сухим из воды.       Однажды Чонгук совершил убийство, из-за которого он серьезно пострадал с Тэхёном. И он думал, что устранив всех, действительно смог бы избежать правосудия. Научился на собственных ошибках. Но возмездие его настигло так же неожиданно, как и тех людей с базы. — А хочешь знать, как мы тебя нашли, м? — с самодовольной улыбкой сказал парень. — Тебя видели в городе. Потом дождались, когда ты снова вернешься, и проследили до вашего лагеря. Мои, конечно, тоже — тупорылые суки, блядь, эту девчонку прихватили с собой, — произнес он с большей злобой и затянулся. — Не трогайте… ее. Она… не причем… — с большим трудом выговорил Чонгук. — Все-таки говоришь, ладно, — парень докурил самокрутку и выбросил в кружку, в которую набирал воды, подошел ближе и навис над Чонгуком. — Объясняю так. Мы твоим друзьям подарочек отправили. Так сказать, соседские отношения поддержать. Если они до завтрашнего утра все не вернут, то тебе и твоей подружке — капец. — Они… ничего… не привезут, — с тяжелыми вздохами произнес Чонгук. — Почему? — Они не знают… ничего… не знают, — голос Чонгука надломился, после чего прохрипел: — Я действовал в одиночку.       Кусая губу изнутри, парень посмотрел на него с каким-то бессилием и вздохнул. — То есть ты, сам, в одиночку напал на базу, всех перерезал, спиздил всю снарягу и машину, а в лагере твоем об этом знать не знают?       Прикрыв глаза, Чонгук под одеялом сильно сжал кулак здоровой рукой. Он подставил всех: себя, Чунгхи, весь город и, самое ужасное, Тэхёна. И даже если он бы смог сейчас убить и этого парня со шрамом, это ничего не решит. За ним так же стоят люди, как уже известно, очень мстительные люди, которые убийство своего лидера просто так не оставят. Они уже отыгрываются на жителях его города, Чонгуку стоит только гадать, все ли с ними в порядке сейчас.       Чонгук не знал, что та база была лишь еще одним местом, где обитают эти шакалы. Их намного больше. И они в разы сильнее. — Да, — прошептал Чонгук, плотно смыкая саднящие после воды губы.       Издав смешок, парень отвернулся от него. Достал еще одну самокрутку и снова раскурил ее, возвращаясь к окну, на котором стояла решетка. Он курил долго и молча, тем самым еще больше нагнетая атмосферу. — В лагере даже не понимают, за что им так прилетело. Если они вообще смогли отбиться, — с искусной медлительностью затянувшись, он повернулся к Чонгуку и указал на него рукой. — Башь на башь, знаешь что такое?       Подойдя ближе к Чонгуку, парень заговорил тихо, почти шипел сквозь зубы. — Вы нам говно, и мы вам — сам понимаешь, равноценный обмен. Хочешь узнать, чем мы ответили? — спросил он, смотря прямо в глаза, а затем приказал стальным голосом. — Поднимайся.       Чонгук не понял, зачем это, ведь было очевидно, что он не в состоянии был этого сделать. Однако молчание не удовлетворило парня, и у того в глазах пробежал недобрый блеск. С яростью он схватил Чонгука за волосы и поволок за собой, как собаку на цепи. Когда его насильно согнали с койки, Чонгук болезненно застонал, противясь и повинуясь одновременно. Наступать на простреленную ногу было невыносимым, словно он перенесся в те дни знакомства с Тэхёном, когда тот спас и вылечил его. Переломанные ребра, гематомы по всему телу и уставшие от побоев мышцы взорвались такой адской болью, но парень был непреклонен в своем садизме. Он подвел Чонгука к окну и буквально ткнул его лицом в стекло, да с такой силой, что из носа хлынула кровь. — Смотри, мразь, — проговорил он, еще сильнее вдавливая Чонгука в стекло.       Держась на одной ноге, Чон хватался за узкий подоконник и увидел через окно высокую кирпичную стену, ограждающую всю территорию здания, в котором они находились. За ним был пустырь, где на цепях были привязаны люди в громоздком снаряжении, и только чуть приглядевшись, Чонгук смог различить в них ходячих. — Мы плавим металлы. Хуйня дорогая, но очень полезная. Особенно когда мало оружия, которое такие швали, как ты, пиздят из-под носа, — на этих словах он сильнее схватил Чонгука за волосы и головой ударил об подоконник.       Потеряв равновесие, Чонгук упал на пол, куда с его лица капала кровь. Приземлился он куда болезненнее, ведь руки автоматически выставились вперед, и он всем своим весом приложился на проколотую насквозь ладонь, бинты на которой тут же начали пропитываться новой кровью. — И мы, блять, уверенные, что нам войну объявила твоя группировка, целую машину, сука, этих уродов литых отправили в твой лагерь! — теперь парень кричал, как резанный, пропитывая каждое слово яростью, что так бурлила внутри него. — Ворота расхуярили! Заходи, кто хочет! Может кто уже умер — похуй, блять!       Чонгук зарыдал. Он ничего не мог ответить. Сердце сжималось от осознания, в какой заднице все они оказались. По его же вине. И всю ту боль, что он ощущал всем телом, принимал как за свое наказание.       Взбешенный парень присел на корточки и заглянул Чонгуку в лицо, указав на него пальцем. — Они получили ни за что. А все из-за тебя, — он обнажил свои кроваво-красные десна в безумной улыбке. — Ты моими руками убил своих товарищей. И еще убьешь, потому что все — назад пути нет. Будет война.       Чонгук так и не сдвинулся с места, продолжая беззвучно рыдать и закрывать разбитое лицо забинтованной рукой. Парень отвернулся от него и языком оттянул щеку изнутри — ему было противно смотреть на чужие слезы. Он поднялся, начиная переминаться с ноги на ногу, и закурил снова, ругаясь под нос, что самокрутка последняя. — А нужно было убить тебя, — облокотившись о подоконник, парень с особым смаком курил, хоть ему это не особо помогало. — Хоть кто-нибудь знает, что ты сделал? — спросил он с неожиданной переменой настроения, в миг перестав злиться. Может, и правда у него в руке были наркотические травы. — Нет, — очень тихо, с подрагивающими губами прошептал Гук, оставаясь на полу в скрюченном положении. — Нахуя. Нахуя тебе это нужно было?       Он посмеется, если скажет правду. Любой бы посмеялся, даже Тэхён. Но Чонгук верил в себя, в свою идею, которая могла бы все изменить. — У меня… свои причины, — избито ответил Чон. — Свои причины, да, — закивав головой, парень с жадностью затянулся. — Вот там за дверью хотят твоей смерти. Долгой и мучительной. Я же, понимая, как будет всем хуево, если две группировки будут воевать, договорился. Я ведь был уверен, что машина со снарягой в вашем лагере, а о ней даже ни сном ни духом! — издав притворный смешок, сказал парень.       Он выкинул окурок в сторону и снова подошел к Чонгуку, а затем отвесил такую хлесткую пощечину, что тот вовсе повалился на пол, группируясь всем телом. — Поймут, что пропал пацан с девкой, — он замахивался и с каждой новой фразу ногой сверху пинал сжавшегося Чонгука. — И как выкуп… возвратят все взамен на вас! И разойдемся навсегда!       По старым, еще не зажившим ранам прилетал грубый ботинок. Он топтал Чонгука наживую, добивая последние живые места на его теле. Однако все это не сравнится с тем, на какую беду он навлек всех жителей города. Чонгук кричал от боли, задыхался и плакал от той безысходности, в которую сам же себя закопал.       Результат не оправдывает средств — это он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Если ему позволяет жить после всего. — Блять, — парень выругался, знатно вспотев, пошатнулся назад и сел на койку.       Он дышал громко и безумно, но не громче скулежа Чонгука. — Знаешь, что будет дальше? Так как твои «товарищи» нихуя не понимают, что произошло и кто на них напал, будут подозревать каждую группировку, а их дохуя. Еще могут врагов себе нажить, пока до нас не доберутся, а мы ведь далеко сидим от вас, уж поверь, — разъяснял уже спокойным голосом. — И мне щас придется снова выделять людей, машины, бензин — его пиздец щас мало — чтобы снова наведаться к твоим друзьям и объяснять, что да как. А я ведь уверен, что просто так они нас не впустят. И я еще больше потеряю людей.       Наконец парень слез с койки, присаживаясь на корточки напротив Чонгука. — Еще тебя придется везти, ведь только ты, сука знаешь, где наши вещи. А ты мне нахуй не усрался, знаешь ли, — пальцами он щелкнул перед его лицом. — Ты хоть слышишь меня, а? Эй! — Слышу, — прохрипел Гук вымученно.       Резко и с особой грубостью парень перехватил Чонгука, плотно сжав его лицо за подбородок, и повернул к себе. Смотрел он молча, уже без гнева или отвращения, его лицо ничего не выражало. Чонгук подумал, быть может, этого психа возбудило его бить, но и явного желания не встретил в его глазах. — Тебя как звать-то, напомни, — вопрос, который Чонгук ожидал услышать меньше всего. С ним не стоило препираться. В целом Гук хорошо понял, что здесь его хамство равносильно смерти. — Чонгук, — просипел он, открыв опухшие и заплывшие кровью глаза. — Ну а я Юнги, но для тебя — вы, — представился парень и отпустил Чонгука. — Ты для меня козел. И козлом будешь для всех здесь.       Оставив Чонгука, он быстрой походкой покинул лазарет. На выходе Юнги пересекся с человеком, которому приказал сделать все, чтобы Чонгук остался живым. Все последующие часы прошли как в тумане: Чонгука молча умыли, переодели, привяли в порядок. Видимо, врач и его медсестра без особого энтузиазма оказывали ему медицинскую помощь, не испытывая никакой жалости.       Все время Чонгук думал о Тэхёне и его дочери. Он любит его. И не представляет, что сейчас с ним происходит, когда его, Чонгука, рядом нет.