Пшеничное поле

1607

С неимоверно тяжёлым сердцем я вошла в палатку, и моему взору тотчас же предстал Джон, сидящий возле большого столба, опустив голову. Руки его были связаны. От этого зрелища сердце моё защемило ещё сильнее, и к горлу подступил комок слёз. Больнее всего мне было видеть Джона, моего Джона в таком состоянии. Осторожно ступая, я прошла вперёд и, подойдя к нему, присела рядом и коснулась рукой его щеки. — Покахонтас! — оживлённо произнёс Джон, увидев меня, и на бледном лице его заиграли краски, — Покахонтас, ты… Ты пришла! — Прости меня, Джон! — прошептала я, прижимаясь к нему всем телом, и из глаз моих покатились слёзы, — умоляю, прости! — Да за что? — улыбнулся он в ответ, — я бывал и в худших переделках… Ничего, справлялся! — Лучше было бы нам вообще никогда не встречаться, — с горечью вздохнула я, — тогда бы ничего этого не произошло! Тогда ты бы жил! — Покахонтас, посмотри на меня, — мягко произнёс Джон, и я подняла на него свои заплаканные глаза, — я считаю, что лучше мне умереть завтра на рассвете, чем если бы я прожил сто лет и так и не узнал бы тебя! Он говорил совершенно искренне и серьёзно, и от его слов сердце моё забилось сильнее. — Я люблю тебя, Джон, — промолвила я, — я не могу тебя покинуть! — Ты меня никогда не покинешь, — ответил он мне, — что бы со мной ни случилось, я всегда буду с тобой! Навечно! Не говоря больше ни слова ему в ответ, я приблизилась к Джону и подарила ему полный нежности и неиссякаемой любви поцелуй. Слова здесь были и не нужны. Я целовала Джона долго, не отрываясь от него и отчаянно желая в этом поцелуе выразить всё моё глубокое, сжигающее душу чувство к нему. Джон отвечал на мой поцелуй с такой же нежностью, любовью и страстью. Мы с ним сидели в палатке и целовались, казалось, напрочь забыв обо всём. Даже о том, что это последний день в жизни Джона, а завтра утром его казнят. Моё сердце упорно отказывалось принимать этот факт. Я любила Джона, и любовь моя с каждой секундой становилась всё сильнее. — Покахонтас, — в реальность меня вернул голос Накомы, которая заглянула в палатку и тихо позвала меня, — Покахонтас, пора! С огромным трудом я всё же заставила себя оторваться от Джона и, нежно проведя рукой по его щеке, с тяжёлой душой направилась к выходу, взглянув на Джона в последний раз. Я отчётливо понимала, что мы с Джоном больше никогда не увидимся. Что завтра его не станет. И мысль об этом, словно остро заточенный нож, вонзалась в глубь моего сердца, причиняя мне адскую, невыносимую боль. Я не смирюсь с этим, нет! Я не сумею смириться с этим никогда в моей жизни. Никогда.