В твоём плену

Мишель шёл по коридору университета, когда к нему с двух сторон подцепились два парня, продолжая путь вместе с ним. – Без-Рюмки, как жизнь? - гоготнул один из них. – Нам тут птички нашептали, что ты с Муравьёвым там... - рассмеялся второй. – О чём вы? - опешил Миша, начиная злиться. – Да ладно, просто признай, что ты из этих и, может, меньше достанется. – Что вы несёте? - вскричал Бестужев и остановился. – Рюмка, а кто из вас доминирует обычно? - не унимался первый. –Миш, что случилось? - подошёл Рылеев. Бестужев молчал, враждебно глядя на обидчиков. – Рылеев, скажи ведь, что Рюмка гей. - усмехнулся второй. Кондратий остолбенел: – Что за бред?! – Тебе ли не знать как он с Муравьёвым трётся! - зашёлся первый. – Вы свой уровень обозначили. - холодно произнёс поэт, прожигая парней испепеляющим взглядом. Он положил руку на плечо Михаила, - Забей на них, ничего стоящего им не сказать, пойдём. – Рюмка, готовься, бить будем. - дальше последовало нецензурное оскорбление. Кондратий вновь повернулся к ним, уже собираясь уничтожить обидчиков суровой правдой того, что их ждёт, как из под земли вырос Муравьёв-Апостол: – Это тебя сейчас бить будут! - и с размаху врезал языкастому парню. – Серёжа! - в голос воскликнули Миша и Кондраша. Собравшаяся публика разом закричала. Кто от ужаса, кто от восторга. Рылеев старался удержать Бестужева-Рюмина от попытки броситься в драку и вдруг увидел в толпе Трубецкого. Он стоял, скрестив руки на груди и, прислонившись к стене, смотрел на поэта. Пристально. Только на него. Кондратий в негодовании поджал губы. Вдруг его осенило. – Директор! - испуганно закричал поэт, указывая куда-то в конец коридора. Пока все рассеяно поворачивались головы в направлении руки Рылеева, Кондратий схватил Мишу и Муравьёва и все трое быстро исчезли за поворотом. Трубецкой улыбнулся, вспомнив этот случай. Он устало потянулся, встал, обошёл кровать и лёг рядом с поэтом. Как красив... А сколько же прекрасного в этой голове! – Кондраш, привет! - Сергей нагнал Рылеева по пути в столовую. – Доброе утро. - отозвался поэт, коротко глянув на собеседника. – Погоди немного - Трубецкой, пребывая в весёлом и решительном расположении духа, схватил Кондратия за запястье и отвёл с прохода к стене. – У меня через неделю именины. Я буду рад, если ты придёшь!.. - Сергей подошёл довольно близко и теперь чуть не нависал над Рылеевым. Тот недовольно поджал губы и поспешил вернуть себе личное пространство. – Прости, не смогу. - он уже собрался идти, но Трубецкой его удержал. – Неужели ни в субботу, ни в воскресенье? – Да. - он чуть дёрнул руку и удалился. Сергей стиснул зубы. – Чёрт... Университетский сад, так любимый Рылеевым. – Кондратий! - Сергей Муравьёв-Апостол тихо подошёл сзади и весело выкрикнул имя друга. Рылеев обернулся и потерянность в миг сменилась лучезарной улыбкой. Он подскочил с лавки. – Серёжа! - и кинулся на Муравьёва, сжимая его в объятиях. Зазвучал их радостный смех. Вдоволь надавив друг друга, они ослабили хватку. Рылеев схватил голову Сергея и, не прекращая улыбаться, стал рассматривать его лицо. – Я так рад, что ты вернулся! - произнёс поэт. – Да куда бы я делся?! Послышался многозначительный кашель. Друзья с глупыми улыбками, всё ещё держась, повернулись на звук. – Миша! - хором расхохотались они и затянули Бесстужева в свои объятия. Муравьёв чмокнул Рюмина в висок, тот уткнулся в его щёку, а Кондратий снова рассмеялся, и так мальчишки стояли несколько минут, иногда бросаясь милыми и восторженными фразами. Внимательные глаза всё это время следили за поэтом. Трубецкой, чуть наклонив голову в бок, стоял неподалёку, опираясь на стену одно из корпусов. Сергей смотрел в потолок, перебирая воспоминания. Их было много... В тот день выпускного Кондратий непоколебимо оттолкнул его, ясно дав понять, что не хочет видеть. А судьба свела их вновь, но какой ценой! Может их стезя - быть рядом? Как это романтично... Брюнет вдруг застонал, уткнувшись в подушку. Это означало, что, если бы Рылеев тогда принял его дружбу - не было бы ужасной раны поэта! Да и не только потому, что так сошлись звёзды: Сергей точно бы забрал Кондрашу в такой поздний час. Почему он был к Серёже так холоден? Если бы Рылеев согласился быть в хороших отношениях или даже разделил его чувства! Что, конечно, кажется сказкой, но... Как сложился бы тот последний день? Трубецкой закрыл глаза и, постепенно засыпая, погрузился в мечты: – Кондраша! Как экзамены? - Серёжа, лихо перепрыгнув маленький заборчик, подбежал к Рылееву. Карие глаза обернулись и радостно заискрились: – Всё прекрасно! Трубецкой сел рядом обнял поэта за талию. – Ты мой умняш. - он уткнулся носом в щёку поэта и довольно улыбнулся, - Кондрааш... - тихо протянул Сергей, закрывая книгу, что владела вниманием Рылеева, и потёрся носиком о щёчку, - Может пошлём всех и сразу после твоего выступления ко мне, мм? Кондратий покраснел и на секунду оглянулся. – Серёж, нас могут увидеть... – Если не согласишься, зацелую прямо здесь. А с корпоратива унесу как принцессу. Поэт почувствовал на своей шее коварную ухмылку и сильнее залился краской. – Серёж... - тихо взмолился Рылеев. – Да, солнышко моё? Ты согласен? - Трубецкой коснулся губами чуткой кожи, сам едва сохраняя самообладание. – Д-да... Да. – Зайчик мой. - нежный чмок в щёку и Сергей, поднявшись с лавки, решил уйти, чтобы дать поэту выдохнуть. Брюнет был невообразимо доволен собой, предвкушая вечер. Щёлкнул замок и Трубецкой, уже сгорая от нетерпения, повернулся к Рылееву. Поэт замер в близи от стены, с некоторой опаской ожидая действий парня. – Так... Что мы будем делать? - спросил он. – Не знаю как ты, - Сергей начал надвигаться и кареглазый быстро оказался впечатан в стену, - а я собираюсь целовать тебя весь вечер, так что готовься. Рылеев выдохнул и растянулся в улыбке, прикрыв глаза. Изнежив губами щёки, лоб и носик поэта, Трубецкой нашёл уста и алчно вцепился в них. Кареглазый с наслаждением отвечал ему, сжимая в руках голову Сергея. – Кондрашенька... - брюнет, тяжело дыша, отстранился и стал быстро растёгивать верхние пуговицы рубашки Рылеева. Плохо поддаваясь, они выводили Трубецкого из себя, призывая разорвать ткань к чертям, но он терпел. Кондратий, жадно глотая воздух, запрокинул голову, так же ожидая продолжения. Красный, как рак, и такой горячий. – Серёженька... – Радость моя. Чуть не рыча от восторга, Сергей наконец распахнул рубашку, оголяя плечи. Он прошёл губами по гортани и стал покрывать поцелуями белые плечи Рылеева. Раздался тяжкий стон. Но в нём была боль. Сергей вздрогнул и проснулся. Он резко повернулся к настоящему поэту, который отходил от сна, начиная чувствовать последствия вчерашнего вечера. Трубецкой обеспокоенно схватил ладонь Кондратия и пальцы Рылеева непроизвольно сжали руку брюнета. Пострадавший жмурился от неприятных ощущений и стискивал зубы. – Тише, всё хорошо. - прошептал Сергей и погладил пышные волосы поэта. Юноша на мгновение стих... И открыл глаза. Сергей едва не ахнул. Какие они были глубокие, умные, словно огромный мир, открытое море. Глаза, способные уничтожить и одновременно сделать счастливым одним своим движением. Выразительные, невероятно чистые! Чтобы не изображало лицо, они говорили лишь правду. Трубецкой замечал это, но никогда не видел вблизи. Рылеев повернул голову к Сергею и дрогнул, глаза широко распахнулись. – Ты!.. - воскликнул он.