В твоём плену

Господин литератор! Ступайте в кровать, вы арестованы.

Щёлкнул замок и Трубецкой, уже сгорая от нетерпения, повернулся к Рылееву. Поэт замер в близи от стены, с некоторой опаской ожидая действий парня. – Так... Что мы будем делать? – спросил он. – Не знаю как ты, – Сергей начал надвигаться и кареглазый быстро оказался впечатан в стену, – а я собираюсь целовать тебя весь вечер, так что готовься. Рылеев выдохнул и растянулся в улыбке, прикрыв глаза. Изнежив губами щёки, лоб и носик поэта, Трубецкой нашёл уста и алчно вцепился в них. Кареглазый с наслаждением отвечал ему, сжимая в руках голову Сергея. – Кондрашенька... – брюнет, тяжело дыша, отстранился и стал быстро растёгивать верхние пуговицы рубашки Рылеева. Плохо поддаваясь, они выводили Трубецкого из себя, призывая разорвать ткань к чертям, но он терпел. Кондратий, жадно глотая воздух, запрокинул голову, так же ожидая продолжения. Разгорячённая кожа отдавала жаром. – Серёженька... – Радость моя. Чуть не рыча от восторга, Сергей наконец распахнул рубашку, оголяя плечи. Он прошёл губами по гортани и стал покрывать поцелуями белые плечи Рылеева. Раздался тяжкий стон. – Серёж! – взмолился юноша. – Что такое? – брюнет поднял на него дико пылающие глаза и сглотнул. – Ты немного пугаешь меня. – признался поэт и отвёл глаза, усмехнувшись. Руки оглаживали сильные плечи. – Не волнуйся, Кондраш. – выдохнул Трубецкой, прижимая к себе оголённое тело и несдержанно целуя его под нижней челюстью. Юноша тихо простонал, прикрывая глаза: – Может тогда что-нибудь выпьем? – предложил Рылеев. Брюнет фыркнул, не отстраняясь от шеи возлюбленного: – А тебе обязательно что-то пить, чтобы... Кондратий рассмеялся и тут же громко ахнул, почувствовав лёгкий укус. Юноша оплёл пальцами галстук Сергея и крепко схватился за него, потянув на кухню. Трубецкой послушно последовал за ним, вновь притягивая поэта к себе и норовя прижать его к каждой стенке. Довольная ухмылка брюнета с ума сводила. Кондратий понимал, что за отложенную отправку в спальню придётся заплатить – ласки Сергея становились требовательнее и резче. Кондратий повернулся к нему с бокалом в руках: – Будешь? – усмехнулся Рылеев. – Мне не нужно быть пьяным, чтобы тебя хотеть, солнце. – Это был наезд... – Вовсе нет. – Сергей пожал плечами. Поэт дрогнул уголком губ и приложился к бокалу. – Мне, между прочим, тоже! – вдруг запоздало и от этого забавно выкрикнул юноша, словно опомнившись, когда половина вина из фужера была уже выпита, и сконфузился. Сергей улыбнулся, прищурив глаза, присел и поднял мальчишку на руки, придерживая за бёдра. Рылеев погладил Трубецкого по голове и поднёс свой бокал к его губам. – Кондраш... – брюнет чуть отклонился. – Пей. – юноша наклонил бокал и жидкость хлестнула через край, выливаясь на парней, стекая по шее Сергея красными струйками, расползаясь пятном на одежде. Брюнет забрал пустой фужер у поэта, убрав его в сторону. – Ну смотри что ты натворил, солнце. – по-доброму, но строго произнёс Трубецкой, – Была совсем новая рубашка. – Прости!.. – виновато пролепетал мальчик и пылко накрыл губы возлюбленного своими. Трубецкой ощущал трепет юноши в лёгких, нежных движениях, когда поэт проводил кончиками пальцев по его скулам, касаясь ушей; одновременно чувствовал, как алкоголь расползался по его жилам, проникая глубже, и жесты становились смелее. Оторваться стоило неимоверных усилий. – Мне нужно переодеться... – прошептал брюнет. Дыхание обжигало. Крепко держа на руках ласкового шалящего котёнка, что старательно исцеловывал каждый миллиметр лица Трубецкого, он прошёл с ним в спальню и уложил Рылеева на мягкую кровать так осторожно, словно нёс хрупкий фарфор. Не удержавшись, он куснул его, немного оттянув бледную кожу шеи, и мгновенно получил в награду протяжный стон. – Подожди немного... – выдохнул он с трудом, выпутываясь из объятий Кондратия, который отчаянно притягивал его к себе. – Серёж?.. – Сейчас вернусь, мой ангел. Насилу отвернувшись от прекрасного тела, распростёртого на кровати, Трубецкой вышел в другую комнату, собрав всю свою волю в кулак. Разум прояснился и на губах вновь появилась усмешка, когда на плечи лёг тёмно-синий парадный китель и гордо блеснули в свете люстры золотые звёзды, по одной на каждой стороне. – Серёж... Что с тобой?.. – в дверном проёме показался Кондраша, держась за косяк. Вид у него был потрёпанный, но глаза блестели. Он смолк, увидев Трубецкого, и вылупился на младшего лейтенанта бессовестно. Брюнет, одетый в свою полицейскую форму, довольно ухмыльнулся, закусил губу: как же юноша был прекрасен. – Ты уходишь?! – вдруг голос поэта прозвучал так, будто он был готов разразиться рыданиями. Сергей удивлённо вскинул брови, тут же осознал свою оплошность и подскочил к молодому человеку, прижимая его к стенке и блестя коварной улыбкой. – Нет, я с тобой, для тебя... – каждая фраза отпечатывалась ласковым поцелуем в бархатную щёчку, шёпот был так сладок, интимен, что Рылеев охнул тихо и протяжно, глаза прикрывая, руки на сильные плечи Сергея сложил. Пальцы скользили по погонам, гордо звёзды гладя, яркий кант вырисовывая. Улыбка лицо Сергея не покидала, а глаза прищуренные придавали ему только больше теплоты. Лейтенант осторожно взял ладони Кондраши в свои и мягко коснулся губами каждой подушечки пальцев. Кондраша выдохнул прерывисто и глаза прикрыл, чувствуя, как по телу растекаются от поцелуев тёплые потоки. Щёлкнули наручники. – Кондратий Фёдорович... Вы арестованы. – пылко прозвучало над самым ушком поэта. – За чт..? – юноша ахнул, почувствовав властные, но осторожные укусы на своей шее. Трубецкой обнимал его за талию, прижимая к себе и исследуя языком бархатную кожу под ушами. – Как? Вы совершили целый ряд преступлений и ещё спрашиваете "за что"? – Что... Что я сде..? Ох... – Использование огнестрельного оружия – Ваших глаз, кража сердца. И Ваш до исступления соблазнительный вид... – Это преступление?.. Сергей усмехнулся и подхватил своего котёнка на руки, направлясь в спальню. Губы не отвлекались от любимой кожи, которая от смущения стала ещё чувствительнее и отзывчивые. Брюнет уложил мальчика на кровать, руки его сцепленные за голову закинул, к ключицам оголённым прикладываясь. Рылеев голову запрокинул, глаза закатил и весь выгнулся навстречу, всем своим естеством моля о ласке, томлением изнемогая. Кондратий лишь подбородком ведёт, а у Сергея внутри всё переворачивается и голову сносит. Он проводит тёплой рукой по плоскому животу, а Рылеев сильнее втягивает его. И весь поэт такой смущённый, робкий, до стона в сердце беззащитный со скованными запястьями и оголённым верхом, а глаза блестят, горят огнём любопытства, желания, искреннего чувства, любви. И Сергей смотрит на него с каким-то болезненным обожанием и клянётся себе хранить тепло этих глаз до конца своих дней. – Прочитай что-нибудь. – тихий шёпот. – Что?.. – оторопело выдохнул Рылеев. – Что-нибудь из своих стихов. – парень гладил своего мальчика от локтей, через голову закинутых, до самых бёдер. – Я н... Не уверен, что сейчас подходящий момент. – Самый подходящий. - жарко шепнул Сергей и прикусил мочку ушка, – Это твой ключ к освобождению рук. – даже усмехался он горячо. Кондраша помялся немного, вдохнул, выдохнул, глаза закрыл и начал осторожно: – Исполнились мои желанья, Сбылись давнишние мечты: Мои жестокие страданья, Мою любовь узнала ты... Брюнет склонился над открытой грудью. Нежно ключицу поцеловав, вновь ниже спустился, чувствуя, как напрягается Кондратий. – Напрасно я себя тревожил, За страсть вполне я награжден: Я вновь для счастья сердцем ожил, Исчезла грусть, как смутный сон... С-Серёж... Аах... – Наконец-то ты не сдерживаешься. – шепнул лейтенант, в висок уже подрагивающего юношу целуя, – Продолжай, поэт моей души. Очень красиво. – Сергей, вновь грудь белоснежную поцелуями осыпав, сосок губами прихватил, языком принимаясь ласкать. Рылеев тут же возглас слабый издал, сглотнул, собрался: – Так, окроплен росой отрадной, В тот час, когда горит восток, Вновь воскресает — ночью хладной Полузавялый василек. * Трубецкой огладил нежно бёдра и линию сладких поцелуев протянул от солнечного сплетения до самого ремешка штанов. Приподнялся, вернулся к лицу и, дослушав последние строки, жадно ритм дыхания ловя, рифмы, что ещё на губах любимых эхом трепетали, сцеловал. – Люблю тебя. Сергей освободил руки юноши, откладывая наручники в сторону, и с новой волной чувств грудь Кондратия приподнял, припадая губами жадно. Рылеев выгнулся весь, так и ахнул, выдохнув. Запястья, на тонкой коже которых виднелись следы от металла, были поцелуями осыпаны с такой любовью, что поэт тайно пожелал быть скованным везде, где только можно. Рылеев тут же руками метнулся к его лацканам, ухватился и, задыхаясь от немого восторга от вдохновляющего его вида мужчины в строгом и одновременно добром костюме, начал китель стягивать, ведь возбуждение уже кричало, принуждая разорвать эту слабость, чтобы явить другую, новую. Трубецкой усмехнулся и сам руки аккуратно вытащил, убирая вещь. Целуя личико Кондраши, чтобы отвлечь немного, брюнет скользнул рукой вниз, пальцами умелыми резво с ремнём и застёжкой расправился и стянул брюки с юноши. Ножки тонкие белые чуть рассудка его не лишили, когда, согнувшись в коленях, на кровать легли осторожно. Рылеев затаил дыхание, глядя то ли с испугом, то ли желанием и губу прикусил. Сергей приподнял одну ножку поэта и губами нежно её коснулся. – Ты идеален, мой ангел. – прошептал он сладко, наблюдая, как краснеет юноша. Поцелуи переместились на бедро, оттуда снова на губы беспокойного лица, в то время как ладонь оглаживала ягодицы согнутой в колене ноги. Во рту у поэта пересохло, но он губы облизал и сжал, чтобы не начать стонать беспрерывно, под ласками извиваясь. Скулы парня погладив, он провёл ладонями по сильной груди и принялся рубашку расстёгивать. Пальцы подрагивали, борясь с твёрдыми пуговицами, дышал он всё горячее. – Кондраш... – Сергей ласково улыбнулся, губы любимые вновь сминая в нежном поцелуе, призванном успокоить поэта, руки его волнующиеся от груди своей убрал, погладив, и сам чёткими движениями рубашку быстро одной рукой распахнул, – Твой я, Кондраш. – как интимен этот тихий голос!.. Рылеев выдохнул и ладонями холодными груди коснулся, ключицы слегка сминая. Трубецкой его ладошки вновь исцеловал и вдруг впился жарко в губы. Властно и будто требовательно, проникая языком внутрь и острый гибкий язычок Кондраши на танец соблазняя. Поэт спину его крепко обхватил, под рубашку руками забираясь, ахнул, когда брюнет поцелуй разорвал и на шею переместился; не отрываясь, рубашку стянул, от брюк избавился. – Люблю... – выдохнул Сергей и юношу на живот перевернул, нависая сверху, приподнял и поцеловал в загривок. Поэт выгнулся и почувствовал, как лишается последнего элемента одежды, новый поцелуй пришёлся на шею. Трубецкой протянул руку к тумбочке и вытащил оттуда небольшой флакончик. Раскрыв его, щедро налил себе на руку, и приятный, нежный, цветочный аромат с ноткой пряности вплёлся в воздух, наполняя двоих новыми чувствами. Сергей накрыл ладонью ягодицы поэта и, не спеша, ввёл один палец в узкое колечко мышц. Кондратий промычал в подушку тихо, напрягся было, но вспомнил, что это лишнее. Брюнет смотрел на него с нескрываемой негой, наблюдал, как плавно изгибается стройное его тело, принимая новые ощущения. Поэт жмурился, ткань зубами хватая, скуля задушенно, начинал уже сам навстречу Сергею подаваться. Трубецкой убрал пальцы, навис над возлюбленным, долгожданным теплом накрывая, и медленно вошёл в юношу. Кондраша ахнул, краской ещё сильнее покрылся и лицо спрятал в подушке измятой. Нежные поцелуи в изящную линию позвоночника, розовые ушки, которые брюнет с наслаждением прихватывал, шею, алеющую следами любви, и первый толчок. Рылеев вдохнул и почувствовал, как первая, нерешительная волна наслаждения прокатилась по телу, и простонал; руку Сергея сжал, о продолжении прося. Трубецкой его в висок поцеловал и начал двигаться не спеша, но этого становилось мало обоим и темп ускорялся. Брюнет разгорячённую кожу юноши покусывал, губами мазал беспорядочно, носом в взмокшие кудри утыкался, чувствуя, как вторило его ритму тело поэта, страстно, несдержанно, он стонал в голос, почти кричал, всхлипывал, задыхаясь в экстазе. Сергей едва держал себя в руках, слыша эти звуки. Вдруг он почувствовал, как излился его поэт, улыбнулся нежно, сделал несколько движений и кончил следом; повалился рядом на диван, Кондрашу к себе притягивая. Глаза юноши ещё горели огнём страсти и всепоглощающей любви, но были затянуты дымкой удовлетворённой усталости. Нежность... Сергей провёл ладонью по его щеке, глядя в эти прекрасные глаза, полыхающие безмерным восторгом, потянулся и в носик его поцеловал. – Ты чудо, Кондраш!.. – прошептал он. Юноша, как котёнок, уткнулся в его грудь, затем задрал голову, целуя шею, и сделал глубокий вдох. – Люблю... – лишь выдохнул он. Сергей расплылся в счастливой, ласковой улыбке. – Кондраааш, простыню надо... – шало прошептал он на ушко Рылееву. – Плевать... Тихий смех.