Ночной кошмар

      Когда Финралу было двенадцать, он больше всего боялся ночь — злодейку, пожирающую свет. Ее тьма хранила много тайн, которые на солнечном свете казались лишь ночными кошмарами, иллюзиями. Кошмарами, что преследовали его каждый раз, стоило лишь прикрыть глаза и увидеть перед собой черноту. Этот ужас пах ложной недосягаемостью размером с пропасть — мальчик думал, что стоял далеко от неё (но на самом деле, сделай он ещё шаг — упал бы).       А боялся потому, что не мог ненавидеть. Ненависть — слишком неправильное чувство для него.       Все началось с той ночи, когда он услышал чужие осторожные шаги около своей комнаты. Тихие, почти неуловимые. Жужжащее под коркой предчувствие вопило об опасности, о чем-то неотвратимом. Беги. Беги. Беги. Прячься. Спасайся.       Ведь там монстр.       Скрипнула деревянная дверь (остро резанув по слуху), и парень накрылся одеялом с головой, с силой сжав глаза — по щекам покатились соленые слезы. Кто-то приблизился, отчего внутри все скрутилось и похолодело. Страх застыл в крови. Монстр остановился прямо перед ним, шумно вдыхая воздух (который насквозь был пропитан ужасом). Мамочки… — Брат, — знакомый голос заставил в удивлении распахнуть глаза, — мне приснился плохой сон, можно я посплю с тобой?       Облегчение (ложное). Невероятно приятное ощущение растеклось теплой волной в маленьком сердечке, стерев все страшные картинки из детской фантазии (напрасно). Это лишь его младший брат (это конец). Всего-навсего.       Тонкие губы растянулись в счастливой улыбке, он осторожно выглянул из-под одеяла. — Да, конечно, братик, — и тут же вздрогнул, встретившись с совершенно непонятным взглядом Лангриса. Больше ничего не сказав, он отодвинулся ближе к стене, уступив место брату.        Фатальная ошибка — он сам разрешил (…рушить свою жизнь).       Не отрывая взгляда, младший лег рядом. Что с ним? Неужели сон был настолько страшным? Что его так испугало? Ведь сейчас он сильно пугал Финрала. Чужая маленькая ручка осторожно легла на талию, выбив дыхание из груди. Уже все хорошо? Ему лучше?..       …Все было плохо. С того самого раза Лангрис приходил каждую ночь. Прижимался всем своим телом, душил объятиями и обжигал холодным непонятным взглядом. Давил. Уничтожал. Не давал возможности выбраться с его сетей. Ему даже не нужно было называть причину, он просто приходил, когда стрелки старых часов переваливали за полночь. — Почему? — спросил как-то Финрал, когда они шли в библиотеку к учителю, который их уже ждал.       Ответом стал взгляд светлых глаз, прожигающий все внутри. Стало ощутимо больно.       И когда Лангрис пришёл к нему ночью, у Финрала на губах крутился тот же вопрос. В этот раз ответ разрезал привычно звенящую тишину: — Потому что могу.       И правда, Лангрис мог, а Финрал в тот момент чувствовал, как надкололись и не без этого их ненормальные отношения. К сожалению старшего, Лангрис его и за брата не считал. Попал в точку.       Окончательно их отношения сгорели в прах, когда Финралу было семнадцать. Лангрис вновь пришел и старший подвинулся к стене — это было настолько привычно, что казалось даже правильным. Неправильным было то, что в следующий момент Лангрис навис над братом. Неправильным было то, что он слишком медленно опустился к его лицу и опалил горячим шепотом — «ничтожество», перед тем как смять чужие губы своими.       Финрал замер. Он не мог ни дышать, ни говорить, ни двигаться. В голове крутилась одна мысль — «это неправильно». Чертовски неправильно. Господи, прекрати так шутить. Это был не поцелуй, это было подчинение.       Пожалуйста, перестань, Лангрис. Не унижай меня еще больше.       Чужие руки блуждают по бледному телу. Нет. Нет!       Нет!       Финрал укусил того ощутимо — до металлического привкуса крови. Оттолкнул от себя еще сильнее, собрав крошечные остатки своих сил. Глаза у него безумные, непонимающие, в них слезы застыли тонкой пленкой. А в глазах напротив лед, превосходство, удавиться хотелось. — Пошел вон, — рядом возник гримуар, отзываясь на бурю эмоций внутри хозяина. — Пошел вон из моей комнаты, Лангрис! — крик застрял в горле. Какой же он жалкий.       И тот, хмыкнув, ушел, небрежно кинув напоследок: — Доброй ночи, братец.       За что? За что брат так поступил с ним? Он и так любимчик родителей, следующий глава семьи, получивший абсолютно все. Почему же он заставил чувствовать дрожь по всему телу, и тошноту, подступающуюся горьким комом к горлу? Он заставил упиваться своей ничтожностью. Крошечные остатки надежды на хорошие отношения с братом со свистом канули в пропасть.       Всему есть предел. Это все неправильно.