Станцуй со мной под Knockin' on Heaven's Door

О, как давно это было? Воспоминания чужой жизни еле проклёвывались сквозь жемчужно-белый туман сна. Где-то отдалённо играла приятная для слуха музыка. Кажется, это рок. Английские слова певца ласкали уши, пробираясь до самого мозга костей. Красиво. Mama, take this badge off of me… Так знакомо. Будто эта песня жила с ним бок о бок всю сознательную жизнь. Она была важна для него, а он не мог вспомнить ни имени исполнителя, ни её названия. Иронично. I can't use it anymore… Кто-то берёт за талию, осторожно притягивая к себе. Он улыбается, чувствует это своими мышцами. Парень с привычным помпадуром, казавшимся столь странным, но столь гармоничным по отношению к нему, одарил такой же нежной улыбкой. Прекрасен. Он видел его в первый раз, но все ощущения, испытываемые им, говорили об обратном. Чрезвычайно важен — вынес вердикт он. Для сердца, для души. Не может себе представить, что с ним произойдёт, если этот знакомо-незнакомый парень вдруг исчезнет из его жизни. Наверняка будет слишком больно, чтобы продолжать дышать дальше. It’s getting dark, too dark to see… — Помнишь наш первый танец? — ласково прошептал он на ухо, выводя в центр гостиной, словно это была сцена, а главные звёзды на ней — они вдвоём. I feel I’m knockin' on heaven’s door. — Такое не забыть и при желании. — усмехнулся он слишком взрослым для него голосом, — Ты был бухим в хламину, танцевал хуже медведя, попутно давя мне ноги, а потом блевал у меня в сортире в три ночи. — он чуть не сорвался на смех от нахлынувших чужих воспоминаний, но сдержал себя, позволив себе только саркастичный тон и широкую улыбку. Knock, knock, knockin' on heaven’s door. — Я помнил это более романтичным. — покрылся смущением знакомо-незнакомый парень, отводя взгляд. Он испытал сильнейшее разочарование, смешанное с желанием заглянуть в эти великолепные глаза вновь. Пожалуй, такого великолепного цвета он не видел никогда. Даже морской горизонт, что стал его вторым домом, не мог сравниться с этой синевой. Knock, knock, knockin' on heaven’s door. — Ага, романтичнее только доширак с вином и свечами. — он снова посмеялся, кладя свою потрясающую руку на широкое плечо парня, а другую вкладывая в просто великолепную ладонь, от которой не хотелось отводить взгляд. Он никогда бы не мог подумать, что у кого-то ещё кроме него самого будут столь прекрасными. Идеальные пальцы с прекрасно выделенными фалангами, аккуратный, пусть и короткий, нежно-нежно-голубой маникюр, еле заметные вены. Превосходно. Knock, knock, knockin' on heaven’s door. — А ещё я прекрасно помню, — снова сказал он, чувствуя вибрации своего голоса. — что танцевали мы именно под эту песню. — он позволил себя вести, прислоняясь к широкой и тёплой груди, слыша как быстро-быстро стучит чужое сердце, в унисон с собственным. Knock, knock, knockin' on heaven’s door. Они отдавались нежному танцу, в котором всё было понятно без слов. Много лет они жили так: напряжённый день у обоих, у одного — в полицейском участке, у другого — за письменным столом, но в итоге всё сводилось именно к этому. Вечерний танец под любимые песни. Только знакомо-незнакомый парень, только только он, и никого больше. Никакой утренней суеты, дневного напряга, вечернего раздражения, лишь ночное расслабление. Песня уже давно пошла по второму кругу, а они всё танцевали, не желая отпускать друг друга. В этих объятиях было слишком приятно. Если бы кто-то из его моряков спросил, боялся ли он когда-нибудь утонуть, он бы ответил, что да. Но не сейчас. Сейчас он просто жаждет этого. В столь тёплой, любимой пучине хотелось раствориться. А с чего всё начиналось? Чужие воспоминания снова ворвались, создавая шторм в душе. Они на дух друг друга не переносили, желая поскорее закончить совместные дела, дабы больше никогда не встречаться. Но этого не случилось. Убийцы больше не было, но последствия остались неизгладимыми. Столько жертв, столько пострадавших, столько разрушенных семей и жизней, столько пролитых слёз, столько потерянной крови всего лишь из-за одного человека, что слишком сильно увлёкся своими фетишами. Мерзко. Он понимал его влечение к рукам, но всё остальное. Тошнило лишь от одной мысли, что их вкусы, их имена, даже их Станды — всё одинаково. Этот шрам, как порез на спине той девушки, имя которой затянуто дымкой, слишком глубок, слишком болезненен, слишком отвратителен. Казалось бы, главный токсин Морио был уничтожен. Но они всё равно пересекались слишком часто. Словно то самое правило, «Обладателей Стандов притягивает друг к другу», на пару с Судьбой, решили поглумиться над ними и узнать, что из этого выйдет. В конце концов вечные споры, ругань, взаимное оплёвывание ядом, и другие «прелести» их общения сходили на нет. Ненависть перерастала в понимание. Понимание в симпатию. Симпатия во влюблённость. Влюблённость в любовь, нагрянувшая для них двоих как мешок цемента по голове. Безумная карусель эмоций постепенно замедлялась, дабы один, самый главный пассажир, смог сесть на неё и поразвлечься. Имя ему было «Принятие». Их первый поцелуй был со вкусом сладкой ваты. Третий круг песни, но их это не волновало. Они уже не танцевали, лишь спокойно стояли в обнимку посреди комнаты. А ведь каких-то тринадцать лет назад, в далёком 1999 году, прямо здесь, в этом безумно шумном и странном городе с его не менее странным летом и поистине шикарными днями, они были готовы перегрызть друг другу глотки. — Рохан, — позвал его знакомо-незнакомый парень. «Рохан». Это не его имя. Не его, но звучит так привычно, так правильно, словно оно и есть настоящее. Словно все эти непонятно откуда взявшиеся тридцать четыре года воспоминаний его звали именно так и никак иначе. — ты тоже это чувствуешь? О чём это он? О трепетании сердца ли, что могло пробить рёбра? О невероятной теплоте ли, закравшейся в груди? О любви ли, которой наглый, нарциссичный и абсолютно эгоистичный «Рохан» был готов отдать себя без остатка? Или же он о… — Время, — прошептал он на ухо, опаляя кожу горячим дыханием, от которого пошли сильные мурашки. — Да, Джоске, — «Джоске». Звучит очень странно, словно кличка собаки. Но это не меняет того, что звук этого имени слишком родной, — чувствую, — ответил он непривычно-привычным голосом. Время действительно от чего-то изменилось. Беспокойно. Ранее ласкающее слух пение иностранного певца стало его резать. Ускорившись раза в два, оно нагнетало. «Рохан» взглянул на часы, убеждаясь, что это отнюдь не проблема аппаратурой. — Как ты думаешь, — сказал Джоске (ох, хотел бы «Рохан» повторять это имя вечно), — это Станд? — Разумеется, — выдохнул он, не имея никакого желания погружаться в атмосферу битв. — На свете нет ни одной другой силы, способной ускорять время. — Попробуем разыскать его? — с вопросом посмотрел знакомо-незнакомый Джоске. — Исключено, — взгляд глаз, чей изумрудный цвет несколько искажён в морской глубине, — Этот Станд-юзер наверняка за пределами Японии. — С чего такие выводы? — он поднял широкие иссиня чёрные, как и остальные волосы, брови. «Рохан» почувствовал, что нахмурил собственные брови, стянув странную зигзагообразную повязку чуть вниз, и саркастически прищурил глаза. — Посмотри в окно. — лишь сказал «Рохан». А за окном безумная карусель, в которой на этот раз участвовали отнюдь не чувства. Солнце и луна сменяли друг друга столь быстро, что в скором времени обещали слиться в одну непрерывную линию. — Слабый Станд не смог бы действовать на само Солнце, — в голосе поселилось напряжение, — Вероятно, он действует на всю Землю, так что и может быть на любом континенте или даже в море. — То есть, сейчас мы ничего не можем сделать? — объятия стали крепче, а голос предательски дрогнул, выдавая нешуточное волнение своего хозяина. — Выходит, что так, — дрожащие руки сжали выцветшую жёлтую футболку, которую Джоске никак не хотел выбрасывать. Они беспомощны. Бессильны. Раз за разом ускоряющаяся мелодия, уже похожая на настоящую непонятную какофонию, лишь нагнетала, но никто не дёрнулся, чтобы выключить её. — Джоске, — ком в горле стоял неподвижно уже некоторое время, а глаза сильно слезились. — мне страшно. — Мне тоже, — они так и стояли посреди этого хаоса. В обнимку, словно морские выдры, боясь, что если отпустят друг друга, то больше никогда не встретятся, ведь это безумное течение времени не желало замедляться. — Хей, — в конце концов сказал дрожащий Джоске, ощущая приближающийся конец. «Рохан» взглянул на него, видя дорожки слёз на чужих щеках, — если мы действительно умрём, пообещай мне кое-что, — и склонился над нежным ухом, шепча свою просьбу. Он устало-нервно посмеялся. — Я постараюсь, но ничего не обещаю, — ответил «Хигашиката Рохан», ощущая во рту солёный привкус. Хигашиката Джоске чуть обиженно надул губки. — Ты всегда выполняешь обещания, поэтому я прошу именно об этом. — изумруды смотрели в две пучины, теряясь в них бесповоротно. — Ну раз ты так просишь, — усмехнулся он, — Я обещаю. И прошу тебя, как самого лучшего сыщика, ответное обещание. — Обещаю, — грустная улыбка расцвела на лицах обоих парней. — Я люблю тебя, Рохан. — И я люблю тебя, Джоске, — он встал на носочки, чтобы накрыть чужие губы своими. Их последний поцелуй был со вкусом слёз. Серо-синие, столь непохожие на те два изумруда, глаза распахнулись, а их обладатель вскочил с постели. — Сон? — прерывисто дышал он, смотря на свои идеальные руки. Чёрная чёлка, кажущаяся столь неправильной после зелёных волос во сне, прилипла ко влажному из-за холодного пота лбу. Мысли метались одна за одной, путаясь между собой, сворачиваясь в неопознанные клубки, а после растекаясь в непонятную жижу. Слишком реалистичный сон. Словно он действительно был тем человеком, Кишибе, а после Хигашикатой Роханом. Память всех тридцати четырёх лет не могла просто взять и появиться в разуме с пустого места за одну ночь. Он прекрасно осознавал, что спал. Осознавал и всё равно впускал абсолютно чужие эмоции и чувства. Более того, он испытывал их сам. «Хей, если мы действительно умрём, пообещай мне кое-что, — голос из чужой памяти снова зазвучал в голове. — Пообещай, что найдёшь меня в следующей жизни». Если то, что ему приснилось действительно правда, то сколько лет прошло с момента этого обещания? Девятнадцать, сколько и лет Йошикаге? Нет, вряд ли. Гораздо больше. Тысячелетия прошли с тех пор, как они озвучили свои клятвы. Но почему юному судоходному врачу это приснилось именно сейчас? Словно намёк, что обещание пора выполнять. Возможно, он, Кира Йошикаге, наследник рода Джостаров, действительно в прошлой жизни был знаменитым художником-мангакой Кишибе Роханом из безумно шумного и странного города Морио. Если так, то тот парень, Хигашиката Джоске, тоже должен был переродиться. Иначе, зачем Судьбе посылать такие громкие сигналы просто так? Остаётся лишь полагаться на тот самый закон, «Обладателей Стандов притягивает друг к другу», ведь в том, что у «Джоске» будет Станд сомнений не было никаких. И притянуло. Он, Кира Йошикаге, великий судоходный врач, и Куджо Джозефуми, до глубины души благодарный Йошикаге и его матери, встретились. И столь печальные последствия этой встречи вы знаете без пояснений. Но результат всё же остался прежним. Они оба постучались в небесные врата вместе.