paralyzed.

Ваня всегда знал, что когда-нибудь это произойдет. Его нездоровая любовь к Мирону, никогда, ни секунды не имела права на воплощение в реальность. Их дружба была самым светлым, что было в жизни рудбоя. Раньше, его терзания сомнения, неуверенность, внутренний зверь — охра, тянул на дно, плевали желчью и отпугивал всех от себя. Нелюбимый, нелюдимый, одинокий и абсолютно несчастный Ваня. Мирон вытащил его из бездны отчаяния, показал путь наружу, туда, к свету, к любви, к людям и счастью. Но с самого первого дня, Евстигнеев презирал свою влюбленность, грязную, будто нефтяные пятна пожирающую изнутри, слишком много черни, таким нельзя пачкать Мирона, только не его. С самого дня их знакомства Ваня знал, что найдется кто-то несомненно важный и нужный Мирону, кто-то, кто с легкостью заменит его по всем параметрам. Это ломало, оставалось только ждать, оттягивать момент своего похода на плаху, молить молить молить Бога, в которого, кстати, Ваня не верил никогда, чтобы эти минуты с Фёдоровым длились дольше. Евстигнеев не сдерживается и пачкает Мирона своими объятиями чуть больше положенного, своими робкими, едва заметными косаниями рук и колен, ужасными гейскими шутками, на которые Мирон снисходительно улыбался. Рудбою страшно, правда. Эта чернь, она окутывает, так и манит надкусить запретный плод. В тесном, пропахшем потом трейлере, ровно в 02:47, Ваня наклоняется и целует спящего Мирона, до конца позволяя себе пойти полнейшей пиздой, ровно в 02:48, когда воздух кончается и Евстигнеев собирается отстраниться, Федоров тянет его на себя, отвечая на поцелуй. У Вани спазмы в животе. Месяц спустя ебливое смс о мироновской шлюхе в общем чате окситабора надламывает его. Каждое из этих мерзких, совершенно точно неправильных воспоминания пинают под ребра, по сердцу. Он приходит, потому что Мирон его л у ч ш и й д р у г, он должен быть там. Никто не замечает, что Ваня ужирается быстрее всех, вливает в себя коньяк и пьяно улыбается, проводя ногой по ноге Федорова под столом. Его рука резко поднимается и он встает, роняя стул. Его тост звучит так приторно, на языке горько отдает лицемерием. Он желает счастья, любви, детей, жаркой ебли на кухне. Мирон по глазам видит, что только что, на его глазах в рудбое что-то сломалось. Ваня быстро опрокидывает в себя еще один стакан, а после свалив все на хуевое самочувствие уезжает. В каком-то зассаном баре он пьет шот за шотом, позволяя какому-то мутному типу увести себя в туалет. Чужие руки больно сжимают бока, оставляя синяки. Таких как этот парень, таких же, как Ваня пачкать можно, прогнивших, заблудших и ненужных. Ваня всегда знал, что несомненно появится тот, кто заберет у него Мирона, раз и навсегда. Знал, что у таких отбросов, как он хэппи эндов не бывает. Единственное, что он не знал, так это то, что все это произойдет так быстро. Мирон — Мессия. Далекий, холодный, привлекательный, манящий. Единожды дотронувшись губами, Ваня отдал себя навечно. Федоров там, на другом конце города, тянет губы в усмешке, так и не понимая, что не он отпустил, а его отпустили. //Я стал панически бояться чувства А вдруг по-новой я раскроюсь, а меня оставят Ты знаешь в нашем доме стало предательски пусто Ведь строил путь к тебе всегда сожженными мостами В итоге снова возвращаюсь к твоему порогу Чтоб посмотреть в последний раз на то что потерял Но мне нельзя отныне двери в твоё сердце трогать Ведь ты замок сменила, а я ещё с декабря Стал готов прервать путь крови в области запястья Когда я запирался в комнате, чтоб прекратить Себя, при помощи ножа, который смог украсть Но ты остановила с криками что я кретин А я был тогда морально сломанным Ведь ты была первой любовью и первым предательством И весь ёбаный мир тогда остановился словно, Я просто разучился жить под этим адским натиском//