Жадность — не всегда черта характера

Тони никогда не знал, сколько его маме лет. Когда он ластился к ней, маленьким пальчиком обводя вышитые платиной узоры на ее платье, а потом снова и снова задавал этот вопрос, она мягко смеялась, а потом отвлекала его, снимая какое-нибудь из своих колец. Тони мог бесконечно любоваться мягким сиянием металла и игрой света в драгоценных камнях. По сравнению с мамой его отец был молод, очень молод. Как если бы Тони сравнивал ощущения от какой-то дорогущей вазы какой-то там китайской династии и столик, на котором она стояла. Но ваза была плохой аналогией. В целом Тони никогда не понимал, почему некоторые бесполезные вещи столько стоят только из-за своего возраста. Ну что это такое — какой-то кусок фарфора можно было обменять на полноценное манящее золото или красивые сверкающие камушки. К десяти годам почти каждый человек уже мог перекидываться, у всех формировалось ядро. Каждый обретший ядро знал форму своей души, свое внутреннее животное. Тони мечтал о крыльях, но надеялся, что будет как отец — львом. Нет, в их век уже считалось, что форма никак не определяет человека, что равны и жук, и морской котик, и какой-нибудь леопард. Но некоторые все же были равнее — крупные хищники, благородного вида млекопитающее, соколы и прочие птицы, чей размах крыльев внушал трепет. У них всех была сильная подавляющая аура, все они вызывали уважение и благоговение. Вот у его мамы хоть вроде как и было ядро, но аура почти не чувствовалась, только странное давление, которое маленький Тони ощущал так же явно, как и ее возраст. Одним словом, Тони изо всех сил хотел стать кем-то, кем его отец будет гордиться. Мама мягко посмеивалась и гладила его по голове, как будто проявляя снисхождение к его неразумности. В четыре года отец рассеянно похвалил его, окинув взглядом печатную плату, на которую Тони убил почти месяц, перебирая варианты разводки и расположения элементов. Говард не сомневался в гениальности сына, но его животную форму ждал с таким трепетом, как будто только она могла доказать, что наследник получился достойным. Когда Тони не нашел свою форму в пять, как когда-то нашел сам Говард, отец поморщился, а Тони впервые ощутил волну холода от него. Дядя Оби был львом, как и Говард. Он гладил маленького Тони по голове, утешая тем, что однажды Тони обязательно тоже станет львом. А потом тайком от Говарда взял в СтаркИндастриз, чтобы показать ребенку высшее руководство оружейного бизнеса. Львы и волки, два тигра, несколько орлов и косатка. Сплоченный гибрид прайда и стаи, в котором все постоянно проверяли друг друга на прочность. Тони поклялся себе, что станет хищником, достойным своего отца. Семь лет тоже не принесли ожидаемую форму, а Говард фонил отторжением. Не помогало даже то, что Тони упорно учился и смог разработать весьма эргономичный двигатель, предложив новый метод для экономии топлива. Тогда же Тони узнал, что отец решился жениться на его матери не только из-за чувств, но и потому, что в союзе с категорически неравной силой форма наследовалась от того, кто был сильнее. Тони обязан был стать львом. Тогда-то он впервые и услышал от отца слово «пустышка». Марию Говард любил больше жизни даже с отсутствием у нее животной формы, а вот в наследнике разочаровался. Тони тогда убежал выплакаться к дворецкому Джарвису. Спокойный и с тонким чувством юмора, Джарвис перекидывался в филина с невероятно мягкими перьями и мудрым взглядом. В десять Тони белой вороной выделялся, когда его сверстники уже носились на быстрых лапах, пробовали неуверенные крылья или ежедневно бегали к искусственным озерам и водоемам. Тетя Пегги, его крестная, настолько хорошо управлялась со своей животной формой-каракалом, что могла перекидываться частично. Она позволила ему выплакать свое горе, а потом шутливо стукнула мягкой лапой с втянутыми когтями и даже рассмешила, отрастив на вытянувшихся ушах кисточки. Но ее натянутая клыкастая улыбка и печальные желтые глаза выдавали внутреннюю грусть и жалость. К двенадцати отец был разочарован своим бесполезным сыном-пустышкой, у которого так и не появилось ядро. А Тони привык, что отец то бранил его, то игнорировал. И никакие печатные платы, двигатели или принципиально новые роботы не могли этого изменить. Говард все равно продолжал говорить, что лучше бы его наследник был сорокой или хомяком, раз у него такая страсть к блестящим побрякушкам, чем позором, который не имеет вообще никакой формы, пустышкой. Тогда-то Тони начал развивать у себя харизму и научился огрызаться на все вопросы о его форме так метко, что кроме отца эту тему больше не рисковал поднять никто. В пятнадцать Тони проснулся ночью от вспыхнувшего внутри огня, боли, которую он не мог себе представить. Он кричал, но его связки выдали звук слишком высокий, чтобы уши других обитателей общежития смогли его уловить. Тони то проваливался в беспамятство, то загребал одеяло конечностями, которые были неправильными и непривычными. Комната кружилась перед глазами, предметы раздваивались и рассыпались на цветовые контуры, все те спектры света, которые не мог поймать человеческий глаз, теперь буквально раздирали мозг на части обилием лишней информации. Кости и мышцы шевелились под кожей, а внутри все горело, кожа как будто рвалась и вся чесалась. И было больно, так больно, как не было никогда. Тони помнил прохладные руки матери, которыми она гладила его по спине, на которые она потом подняла его… Он очнулся от своей лихорадки принятия формы через неделю, на ферме тети Пегги, надежно спрятанный в ангаре, где обычно стоял маленький самолет-кукурузник, который Тони неоднократно перебирал и совершенствовал. Ему было хорошо. Так хорошо, что не получалось даже думать, потому что его гнездо было слишком правильным. Он повернулся, устраиваясь поудобнее. — Сын? — знакомое присутствие матери успокаивало, так что Тони приоткрыл один глаз и сфокусировался. Получилось не очень, сенсорная перегрузка все еще била в мозг, так что он снова зажмурился и попытался свернуться клубком, чтобы его не тревожили. В гнезде было уютно и правильно, в нем можно было спать… — Нет, дорогой мой, мне нужно, чтобы ты пришел в себя. Тот клик, который издавала золотая застежка, Тони бы не перепутал ни с чем и никогда. Он тут же встрепенулся, приподнял голову, принюхиваясь, и распахнул глаза, уставившись на золотое колье, которое его мама сняла с себя и выразительно приподняла. Он завороженно потянулся к нему, но Мария подняла руку выше, не давая добраться до вожделенного блестящего металла. — Нет-нет. Сначала ты меня выслушаешь, хочешь ты того или нет. Тони, малыш, ты слышишь меня? Никто не должен знать о том, какая у тебя форма. Никто и никогда. Тони фыркнул и поморщился. Почесал когтистой лапкой пузо, а потом неуверенно кивнул. Ему нужна была блестяшка, так что он бы на что угодно согласился. Мама улыбнулась и опустила руку, позволяя выхватить золотую штучку и спрятать в гнездо, придирчиво выбирая ей подходящее место. — Отлично, — Мария улыбнулась шире, а потом неохотно сняла один из браслетов. — Теперь поговорим о мифических тварях. Слухи о том, что мы вымерли, слегка преувеличены… Тони снова согласно фыркнул и потянулся к блестяшке. Он будет не он, если к концу разговора не перетащит в гнездо все мамины украшения. И маму тоже.