Диагноз

— У тебя кофе подгорает. Когда-нибудь от этого голоса у Дженни лопнет мозг. Но сейчас она с металлическим грохотом роняет ложку в массивную, стеклянную миску, в которой перемешивала овощной салат. Когда-нибудь этот голос сведет ее с ума, потому что он проникает черным бальзамом под кожу и распространяется паутиной по внутренностям, отравляя их. Когда-нибудь в этом голосе не будет привычной, снисходительной насмешки… Но даже это не потупит ее страх перед ним. Она не хочет вот так просто разворачиваться, потому что заколка, слабо сдерживающая пряди волос на затылке, спадет. Она не хочет видеть его высокую фигуру, затянутую в эластичную, черную кожу. Не хочет замечать трещину на металлическом шлеме, зажатом между локтем и молнией на кармане куртки, и орать что-то типа: «Где тебя носило, чертов идиот?!» или «Пошел ты на хер со своим кофе после всего, что нам пришлось пережить!» Поэтому Дженни просто сухо сглатывает слюну, вставшую комом в горле, и нарочито резким движением поднимает ложку, которая противно блестит от масла. — Ну, все. Ему настал пиздец, — Тэхен ведет носом в сторону алюминиевой кастрюльки, в которой Дженни пыталась сварить гребаный кофе. Она не выдерживает и так же ломано разворачивается на девяносто градусов, в упор сталкиваясь с карими глазами брата-близнеца, стоящего в проходе в настолько расслабленной позе, как будто он только что вышел из душа, а не несся по автостраде со скоростью двести с лишним. По лицу Тэхена нельзя прочитать: злится он или злорадствует. Дженни кажется, что сейчас уголки его губ предательски поползут вверх, показывая маленькие ямочки на щеках. У него бледные скулы с мрачно передвигающимися на них тенями от дневной лампы, на его подбородке легкая рябь щетины, и Дженни стоит немалых усилий просто стоять столбом и держать свои чертовы руки при себе. Оттого, что волосы все-таки рассыпаются по плечам и лезут в рот, Дженни отвлекается на несколько секунд. Она разворачивается. А потом все идет к чертям. — Какого черта, Тэхен? Вопрос виснет в воздухе. Температура в комнате резко понижается, и Дженни не удивилась бы, если бы обнаружила иней на ресницах брата. У него длинные ресницы, черные, такие же как волосы. Не то, чтобы Дженни так пристально изучала ресницы брата… Она просто помнила их наизусть. Как и каждую черточку в нем. Как и его блядский голос. Как и то, что он делал с ней. Дженни кажется, только на секунду, но все же эта мысль пробегает в ее голове: с ее отношением к брату что-то не так. Мать успокаивает и говорит, что это все переходный возраст. Но разве может ее восемнадцатилетие объяснить неистово трясущиеся руки, как только он входит в комнату? Вряд ли. Его не было дома три недели и два с половиной дня. Она, мать его, считала каждый чертов день, каждую чертову минуту, когда могла спокойно дышать, но в то же время захлебываться в неизвестности. Дженни не знала, куда себя деть. Потому что вместе с ним комнату наполнял терпкий, въедавшийся в легкие, запах его одеколона. Он заставлял Дженни резко захлопывать книгу и давиться подступающим к горлу комом. Он заставлял лоб взмокать от одной мысли, что сейчас, прямо в эту секунду, он сядет рядом с ней на диван и включит дурацкую телепередачу или, что более вероятно, бейсбольный матч. Он принуждал ее язык пробегать по сухим губам, когда она смотрела боковым зрением на него, все-таки севшего на диван с пультом в крепкой, бледной ладони, облаченного в черный свитер под горло и обтягивающие длинные, широко расставленные, стройные ноги. Потому что его взгляд прокричал: «Я знаю о тебе больше, чем ты сама». И этому звериному взгляду хотелось верить. Дженни варилась в своей каше, комом стоящей в ее голове, и не могла ничего с этим поделать. Это убивало ее. Несколько раз, ночью, она боязливо приближалась к его двери, прямо по коридору, ступая по холодному паркету окоченевшими ступнями, чтобы услышать, хоть бы совсем немного, как он сопит во сне. А в мозгу тут же рисовалась картина: его грудь, поднимавшаяся и опускавшаяся с такт дыханию, и приоткрытый рот. Дженни и сама не заметила, как в очередной такой поход в самом деле бесшумно открыла дверь в спальню близнеца и глазела на его тело. Как маленькая капля пота скатилась с шеи в углубление ключицы. Пульс подчеркивает в мгновение ока и она готова поспорить, что сейчас ее глаза из карих стали почти черными, потому что зрение обострилось до предела. Ночная рубашка прилипла к спине и неприятный холодок, который тянулся от незакрытой двери, щекотал поясницу. Она резко останавливается в четырех шагах от Тэхена. Почти в трех. Потому что левая ступня уже не касается пола, но все никак не решится шагнуть дальше. Осознание того, что она так близко просто убивает. И Дженни убегает. Сломя голову и зажимая рот рукой, чтобы не разрыдаться в голос от этой почти наркотической зависимости, поселившейся в центре сердца. Теперь эта зависимость полностью контролировала каждое движение и каждую мысль Дженни. Еще и немного, и Дженни утонет в ней полностью. Дженни ставит себе диагноз раньше, чем название этой болезни будет известно всему миру. Ким Тэхен. И Дженни серьезно подумывает назвать свое влечение «Эффектом Тэхена». Это было с долей юмора. Хренового юмора. Но сил не остается. Их ни на что не остается. — Какого черта «что»? — насмешливо тянет брат, возвращая Дженни в реальное время. — Тебе не кажется, что приходить домой, как минимум, глупо, после того, как ты свалил на месяц без документов и почти, блин, судимостью?! В Дженни закипает ярость. Все, что остается, — это кривая улыбка Тэхена. Надо же, ему еще и смешно. — Но ты же не скажешь нашей матери-Грозному-полицейскому, — он гадко растягивает последние слова, а потом кривится, — что я был здесь? Вопросительный взгляд. — Не скажешь. Удовлетворенный вздох. Больше всего на свете Дженни хочет закрыть уши руками. Потому что сдерживать это больше нет сил. Потому что Тэхен слишком откровенно пялится на пульсирующую вену на ее шее. — Не скажу. Она бесит сама себя, потому что ее голос звучит недостаточно едко и ядовито. Ей бы хотелось выплюнуть эти слова ему в лицо, чтобы он подавился ими и заткнул свою пасть навсегда. На мгновение она возвращается к салату, но через секунду ложка летит к чертям. — Ты считаешь это нормальным?! — она снова разворачивается к Тэхену и неосознанно делает шаг в его сторону. Она хочет рычать ему в лицо. Она думает, что это поможет ей избавиться от той херни, что творится в ее голове прямо сейчас. — То, что ты съебался и оставил родителей разгребать все это дерьмо за тебя, нормально?! В порядке вещей?! Она еще не знает, как ошибается. Сердечный ритм сбивается, когда она осознает, что орет это прямо ему в лицо. Но, когда он в два счета оказывается около столешницы прямо возле Дженни, сердце замирает. — Не судите, да не судимы будете, — издевательски шипит он, рисуя крест на лбу сестры. — Зачем. Ты. Пришел? — Если скажу, что соскучился по любимой сестренке, поверишь? На холод отвечают желчью. Главное правило Тэхена. И Дженни об этом прекрасно знает. — Нет. Дженни заставляет себя не двигаться и почти не дышать. Ее губы обсохли, но она не решается облизать их прямо сейчас. — Ну, ладно, я приехал за документами. Он произносит это с такой интонацией, от которой пот стекает по спине. Дженни отворачивается и вздыхает. — Забирай их и прова… Дженни читала про мазохизм. Читала довольно поверхностно, но не думала, что нормальный человек может получать от боли удовольствие. И про то, что иногда, жертва влюбляется в своего насильника. Дженни считала себя нормальной. Но, когда широкая ладонь Тэхена хватает ее за загривок, впуская пальцы в мягкие волосы, слова застревают в горле, а по позвоночнику бежит холодок. Наверное, Дженни сошла с ума за три недели и два с половиной дня, потому что ей до одури хочется податься вперед и обнять Тэхена. Крепко. — Ты же покажешь мне, где они? — его шепот достигает открытой шеи. Углубления ключицы. — Покажу, если ты свалишь отсюда и больше никогда не появишься. Она находит в себе силы открыть глаза. А Тэхен продолжает дышать ей в ухо. — Всенепременно, дорогая сестра. «Я тебя ненавижу,» — отчетливо слышится в его словах. Она чуть поворачивает голову в сторону, где стоит Тэхен, все еще сжимая ее затылок, и упирается лбом в его подбородок. Снова глупая попытка вздохнуть. Не вышло. Дженни почти задыхается. В носу стоит горький запах одеколона брата и другой, исходящий от его куртки. Больше похожий на кровь. Дженни читала про родственные связи. Вернее, про связи близнецов. Когда один из двух чувствует эмоции другого, или предчувствует опасность. Дженни читала… Но это не объясняет того жара, что она испытывает сейчас. Холод. Который окутывает ее тело и заставляет дрожать. От осознания того, что Тэхен в гребаных шести сантиметрах от ее ноги. На ней только рубашка в клетку и рваные джинсы. Она всегда более любила модные вещи, но практичность еще никто не отменял. Рука зажимает край столешницы до побелевших костяшек, от которых уже потянулись синеющие вены. А в голове стойкая необходимость что нибудь сказать. Плевать, что. Главное не молчать. — Они в родительской спальне. В синей шкатулке матери. Все, достаточно информации, чтобы ты сам нашел их и не мешал мне готовить? — Более чем. Новый ворох мурашек. А потом рука разжимает стальную хватку, в последний момент проведя большим пальцем по углублению за ухом. Дженни возвращается к перемешиванию салата, стараясь игнорировать запах кофе, трясущиеся руки и шаги на лестнице. Через пять минут входная дверь хлопает и от сердца отлегло. Он обещал оставить ее в покое.

***

Иногда Дженни кажется, что черная дыра сводит ее с ума. Почти всегда. Иногда она находит себя на балконе с сигаретой, зажатой между пальцами. А в мозгу ни одной мысли, как и воспоминания о том, каким образом она оказалась здесь. Балкон есть только в комнате Тэхена. Бывшей его комнате. Дженни отмокает в уже остывшей воде, сидит поперек узкой ванны, в позе лотоса. В руке тонкая, белая сигарета. Ресницы подрагивают, а губы едва слышно шепчут: — Забирай их и проваливай… Убирайся. Она бездумно разглядывает зеленую плитку на стене, а затем смотрит на потолок. Вся ванная выполнена в желто-зеленых оттенках. Даже полотенца, сложенные стопкой на стиральной машинке желтые. Стук в дверь отрезвляет и заставляет поднять голову с бортика. Неужели она просидела здесь почти четыре часа и мать уже вернулась с работы? Или больше семи, и тогда это стучит отец. Но отец стучал бы чаще и громче, так как переживает за дочь намного сильнее. А сейчас стуки редкие и тихие. Это мама. — Дженни, ты там? — тихий голос мамы подтверждает логичную догадку Дженни. — Да, мам. Что-то случилось? Она искренне беспокоилась, когда у матери был такой взволнованный голос. Она, как перед собой, видела трясущиеся длинные пальцы и тяжелое дыхание. — Эта девушка, — она мялась, не желая втягивать дочь в эту паутину расследования и подозрений. — Соён. Она не забрала заявление. Тебе снова нужно будет дать показания, потому что ты последняя, кто видела Тэхена. Дженни подавилась дымом. Неужели?.. Но потом она откинула эти мысли. Мать не могла узнать о визите Тэхена. Она снова утонула в мыслях, поэтому не сразу услышала повторный стук в дверь. — Дженни! — Я приду, мам. Все нормально. Дженни прокашлялась и села, а мокрые волосы больно ударили по спине. — Завтра в десять, — тяжело вздохнула мама, — и не забудь паспорт. Все паспорта лежат в одном месте. Дженни вдруг подумала, что не хотела бы, чтобы Тэхен увидел ее фотографию в документе. И тут же одернула себя. Глупая мысль. Очень глупая. — Конечно, мам. Она вдруг заметила, что утопила скуренную до половины сигарету. Дженни фыркнула и ударила ладонью по воде.

***

Этого не может быть. «Этого не могло случится, просто не могло!» кричало подсознание, пока Дженни в истерике шарит руками по раскиданными ею же на полу документам. Счета, свидетельство о рождении папы, паспорт матери… Ее паспорта нет. И Дженни точно знает, кто виной этому. Она в панике набирает номер на экране мобильного. Номер, въевшийся в мозг, как дважды два четыре. Дженни в панике нажимает на зеленую трубку и молит бога, чтобы Тэхен не сменил номер. К счастью, в ухе начинают пищать гудки. И эти четырнадцать секунд, что она ждет, она сходит с ума. — Слушаю… Хриплый голос на той стороне линии то и дело прерываются громкой музыкой. А потом резко наступает тишина. — Какого черта, Тэхен? Дженни орет в трубку и единственное, о чем она думает, это то, что она может сорвать голос, если продолжить так кричать. Она наклоняет голову вперед и позволяет горячим злым слезам катиться по щекам. Ее это достало. Как же ее это достало. — У меня стойкое ощущение дежавю, — цедит Тэхен сквозь зубы, чем выводит Дженни из себя еще больше. Когда-нибудь он убьет ее этой безразличностью. — Где, блин, мой паспорт?! «Я ненавижу тебя!» — вот что нужно кричать таким голосом. «Я бы убила тебя, если бы за это не светила судимость!» — ну или так. — В моем кармане, — усмехается. — Тебе не нравится этот ответ, не правда ли? Ее мозг рисует его гадкую улыбку. И, черт возьми, ямочки на щеках. — Какого?.. — Дженни задыхается. Кажется, она сейчас взорвется от злости. — Какого черта он в твоем кармане?! Дженни хочет достать коллекционный кинжал отца и воткнуть его себе в глотку. Но перед этим найти Тэхена и хорошенько съездить ему по морде. — И где ты, мать твою?! Ответ прибивает ее к полу. — В Сеуле, — как само разумеющиеся. Дженни закрывает глаза. Дженни тяжело вздыхает. Дженни пытается успокоить бешеное сердцебиение. Только ни черта у нее не получается. — Что ты там забыл? Дженни сжимает губы до боли. И ненавидит эту чертову зависимость, свою дебильную жизнь и завтрашний день, в особенности. Потому что сегодня ей нужно быть в Сеуле, и вряд ли она выспится. И вряд ли она отделается от Тэхена просто так. — Я живу здесь, принцесса. Сейчас, когда ей восемнадцать и она готовится сдавать экзамены, чтобы закончить школу, эта «принцесса» звучала особенно издевательски. Дженни пробила дрожь. — Если хочешь, можешь заскочить в гости, — он говорит так, как будто реально знает о ней больше, чем она сама. Как будто он знает, что с ней происходит. Знает и может помочь.

***

— Скажите, Ким Дженни, когда Вы в последний раз видели своего брата? — задает вопрос жирный полицейский. Рядом с ней сидит мать и еще несколько человек, которые никак не отличаются от серой массы людей.

***

Дженни плохо помнит, как натягивает на себе фиолетовую блузу и черную юбку. Как снова идет на балкон в комнате брата и судорожно закуривает, пытаясь успокоить нервы…

***

— Восемнадцатого августа, — Дженни устало трет виски руками, — Я говорила Вам это уже сто раз. — Просто отвечайте на вопросы, пожалуйста… Ей хочется задушить этого полицейского голыми руками, и эту суку Соён, что напыщенно сидит на стуле напротив нее и пытливо вглядывается своими карими глазами. Соён — это девчонка, которую Тэхен изнасиловал. Дженни судорожно вздыхает. — Что последнее он Вам сказал, перед тем, как уехать, и чем Вы были заняты в тот момент? «Не жди меня к ужину, принцесса, я скорее буду трахать какую-нибудь шлюху, чем жрать твою стряпню». Да, он свалил из дома, но он возвращался! Дженни вспоминает его эффектный уход с руганью и дракой с отцом. Она хочет сказать об этом. Но не говорит. — Чтобы не ждала к ужину. — И больше вы не виделись? — уточняет полицейский.

***

Дженни открывает глаза и видит высокое здание. Нужное здание. Она наклоняет голову влево, чтобы разглядеть его получше. Вывеска горит яркими цветами, от которых тянет блевать. Тэхен сказал ей пройти на второй этаж. И она, как послушная собачка, следует указанию. Темный коридор заглушает клубную музыку с танцпола на первом этаже, а Дженни не знает, куда идти дальше. Руки дрожат, в сердце колотится где-то в желудке. — Ты быстро, — усмешку в голосе не скрывают даже биты, сотрясающие стены. — Отдай. Мой. Паспорт. Дженни шипит. Шипит и смотрит ему в глаза, потому что выносить его нет уже сил. Потому что он выглядит охрененно в черном пиджаке поверх модной рубашки и черных брюках. Потому что Дженни снова валится в ту черную дыру, из которой она вылезла, как ей казалось. — Даже не поздороваешься с любимым братиком? Он складывает руки на груди и облокачивается на деревянные бруски на стене. Вокруг него полумрак и сигаретный дым, сквозь который мало что можно разглядеть. Дышать становится все труднее. — Отдай паспорт, — она решает быть непреклонной и полностью копирует его позу. Тэхен манерно достает из заднего кармана брюк картонную книжечку и вертит ее в руке, лукаво поглядывая на сестру. Она открывает рот и щурится. Она злится. Он точно это знает. И ничто не доставит ему большего удовольствия. — Зачем он тебе здесь? — не выдерживает Дженни и делает в его сторону шаг. Она хочет просто вырвать из его рук документ и свалить отсюда. Тэхен качает головой. — Неправильный вопрос, — он делает шаг навстречу к вновь замершей сестре. — Зачем ТЫ мне здесь. Воздух заканчивается. Кто-то просто берет в кулак ее внутренности и сжимает со всея силы, заставляя хрипеть от боли. Она пытается осмыслить, что он только что сказал. Но каждое предположение неверно.

***

— Нет, не виделись, — наконец выдавливает из себя Дженни, пытаясь не заорать во все горло, что он в Сеуле. Не заорать, не заплакать. — Я могу идти? Еще минута в этой комнате без окон и присутствием здесь противных людей, и мозг Дженни точно взорвется. — Нет, — мерзкий голос. — В каких отношениях Вы находились с братом? Дженни резко вскидывает голову. Что-то новенькое. Раньше этого не спрашивали. Но что она может ответить?

***

— Зачем? — голос сипит в нежелании слышать ответ. Он начинает подходить ближе и пристально смотрит в глаза сестры. Паспорт снова в его кармане, а сердце, как назло, перестает стучать. — Я все знаю. У каждого человека есть три слова приводящие в ужас. У Дженни это «я все знаю» в совершенном исполнении Тэхена. Она даже не может пошевелить ногой, не то что спросить: «Что?» Она знает, «что». О, мать вашу, она прекрасно об этом знает. И ей страшно. Ей так страшно, что хочется ударится головой об стену, чтобы потерять сознание и не чувствовать… Но даже это не так страшно, как увидеть Тэхена в нескольких сантиметрах от себя. Его руки в своих волосах. И горячие губы на шее. Это не так страшно, как оказаться прижатой высокой фигурой к деревянной стене. Она слышит его хриплое дыхание и стук его сердца. Она слышит, но сама не лучше. Момент, когда его губы на ее подбородке, а потом приостанавливаются на приоткрытых губах, пропускается сознанием до той секунды, когда горячий язык с холодным пирсингом проникает внутрь. Дженни кажется, что ее болезнь на миг отступает, потому что она не чувствует той черной дыры в душе. Она просто перестает думать. Секс с Тэхеном не похож ни на что, испытываемое ею за все ее восемнадцать лет. Дженни кажется, что это не то, о чем пишут в дамских романах. Все, что она ощущает, это взмокшую спину, неприятное трение сквозь шелк блузки о стену, покрытую деревянными брусьями, и скручивание желудка. Это такой секс, удовольствие от которого распространяется по всему телу. В горле предательски пересохло, и это заставляло Дженни кричать, все сильнее запрокидывая голову в ложбинку между брусьями. Эти две деревяшки, впивающиеся в затылок, особенно сильно ощущались. А голая нога, постоянно соскальзывающая по бедру брата раздражала до тех пор, пока он не перекинул ее через свой локоть. Тэхен яростно вталкивает ее в стену и рычит, как зверь, выпущенный на охоту. Секс с ним — чистое наслаждение. Которое срывает крышу ненормальным оргазмом, переламывающим внутренности, словно по ним водят бензопилой. Дженни дрожит, как лист на ветру, когда брат отпускает ее на пол. Он привычно ухмыляется, протягивает паспорт. — До встречи, — кидает он и скрывается за поворотом. А она остается, тихо сползая на пол по стене.

***

— Он всегда недолюбливал меня, — она задумывается, перед тем, как сказать это. И чувствует пронзительный взгляд матери. — Ладно, это бесполезно. Полицейский ставит дату. 13 сентября. Подпись. Дженни тоже расписывается. И молча уходит из участка не дожидаясь матери. Ей нужно подготовиться к тесту по математике, в не то… Дженни находит у себя болезнь раньше, чем наука может дать ей название. И она точно знает: она неизлечима.

***

— Привет, Тэхен, — Дженни вымученно вздыхает, прикладывая тонкий смартфон к уху, — И иди в жопу. Глаза болят. Черт знает, сколько она уже не спит. Ее буквально выталкивают из царства Морфея. Ее головная боль. Боль, раскалывающая череп на куски. И она лишь портит желудок таблетками, которые она пьет горстями и которые не помогают. Она вздыхает и трясет волосами. Где-то в задворках мозга слышна мелодия, которая льется из магнитофона и заменяет тишину в кухне. — Фи, — манерно вздыхает брат на том конце линии, и Дженни практически видит, как он сжимает ладонь в кулак, так, что проступают вены, а потом поглаживает большим пальцем костяшки остальных. Дебильная привычка. — Где твое воспитание… Его наглый голос — раскаленная жидкость, обжигающая горло. Ни закричать, ни закашляться. И Дженни покорно замирает, поддаваясь. Она смотрит в живые глаза хищника и сдается. И боится дышать. — Сдохло вместе с верой в людей, — выплевывается само собой. Само собой догоняется: — Не напомнишь, кому обязана? — Дженни сжимает тонкую ладонь на остром угле стола, но даже не замечает этого. — Кому нужно сказать спасибо? Дженни трясет. Она хочет зажмуриться и никогда больше не открывать глаза. Она пытается прийти в себя. Пытается. Но не выходит. — Кто прошлое помянет… — тянет Тэхен, а Дженни кажется, что его голос стал еще более издевательским. Еще более ощутимым. Ее разрывает изнутри. — Что тебе опять надо? — Ммм… — перед глазами задумчивое лицо и пальцы на подбородке. Дженни не хочет об этом думать, но у Тэхена красивые пальцы. Длинные, белые. С аккуратными ногтями. С такими аккуратными и красивыми, что хочется блевать. Она молчит на попытку брата собраться с мыслями. Она выдыхает и открывает глаза. Старый магнитофон продолжает напевать мелодию. А чертов Тэхен усмехается на том конце линии. — «Мы умираем, когда умирает любовь, это убивает меня, мы теряем мечту…» — он растягивает гласные, подпевая песне. Голос пару раз срывается, обнажая фальшь. — Иди к черту. Если он звонит ей только для того, чтобы спеть, то увольте. Только братских распеваний не хватает. После того, как он свалил из Пусана с деньгами, документами… После того изнасилования. После всего. Дженни считает, что может посылать его куда захочет. И главное: не разрыдаться Потому что Тэхен для закомплексованной, дерганой и нуждающейся во внимании Дженни — это чертов свет, который сошелся чертовым клином. Это все. — Ну, ладно, Нини, — Тэхена пробивает на смешок после долгого и сосредоточенного сопения в трубку. — Катись. В очередной раз она щурит глаза, которые уже почти месяц ничего не видели, кроме слез. Еще раз повторяет про себя красноречивое «катись». И опускает голову, сдувая прядь волос с лица. — Я, естественно, уважаю твою личную территорию, — Тэхен хмыкает, наверняка вспоминая ее потрепанную двушку на пятом этаже. В девятиэтажке, в которой сломан лифт уже два года, а в подъезде пахнет чем-то кислым. — Но открой дверь. Дженни роняет руку со стола и широко распахивает глаза. Дыхание перехватывает. Но она продолжает тупо пялиться в окно. Прилипает взглядом к Толстому стеклу, за которым ветер гнет деревья. Деревья поддаются ветру. И она поддается. Опять. Скрежет замка. Но перед этим Дженни выключила музыку на кухне. Она действовала на нервы. Тяжелая для исхудавшей девушки (недосыпание и недоедание) дверь еле поддается. Ей хочется зажмуриться. Залезть с головой под одеяло и задохнуться. Ей было бы легче, если бы перед тем как идти к двери, она вылила бы себе в глаза серной кислоты. Ей кажется, что Тэхен читает все ее секреты в не глазах. Ей хочется умереть прямо здесь и сейчас, потому что он приподнимает проколотую бровь и закусывает костяшку большого пальца на правой руке, локтем которой облокачивается на стену возле ее двери. Дженни давится подступившей к горлу желчью. Ее мутит. Потому что на Тэхене черное пальто до колен, расстегнутое и открывавшее такую же черную рубашку, в вороте которой блестит толстая серебряная цепь. Господи, либо ее сейчас вырвет, либо она растрясет жутким смехом, от которого бегут мурашки. Ее так мутит, что колени подгибаются, а виски начинает давить невидимая сила. Господи, дай ей сил. Помоги ей не поддаться. — Я уже оценил, как ты рада меня видеть, а теперь вытряхнись из своего полуобморочного состояния и впусти наконец, — Тэхен лениво потирает затекшую шею ладонью и с прищуром смотрит на сестру, бледную и перепуганную. Ему не то, чтобы смешно, но забавно. — Если ты думаешь, что хоть что-то в этом гребном мире дает тебе право играть исключительно по твоим правилам, то ты ошибаешься. Ее не то, чтобы трясет, но вполне ощутимо толкает из стороны в сторону. — Эй, — его взгляд волка, спокойный и отрезвляющий вынуждает успокоится. Сука. — Давай не будем ворошить старое. Вы с предками просто облажались. Он разводит руками, как святой. И Дженни впервые кажется, что грубая ненависть — всего лишь оболочка. Которая закрывает что-то важное. Она еще не знает, что именно. И если честно, то узнать — реально страшно. Он кривит рот в усмешке и добавляет: — Это твоя ебаная жизнь, принцесса. Заставляет ее вспомнить муторные допросы, козел. Сволочь, — рычит Дженни про себя. — Дженни. Дженни пытается не заорать ему в лицо благим матом, унизившись еще больше, чем есть. Она пристально вглядывается в его лицо, на котором нет не единого изъяна, блин. Он спокоен. Тэхен тотально спокоен. Только в глазах какие-то непонятные нотки. У него цвет глаз такой же, как у нее. Да нет же, пошел он к черту! У него не такие же глаза. Совсем не такие. Звериные. Дженни застывает. У Тэхена в ухе серьга, поблескивает черным металлом в мягкой мочке. Загадочно и странно. Не сказать: страшно. Он делает шаг вперед, переступая потертый порог и наступает лаковым ботинком на старый паркет. Такой во всех древних квартирах без ремонта, в не самом презентабельном районе. Идет в комплекте с деревянными окнами с черной гнилью в углах подоконников, трещинами в ванной и ржавой ручкой крана, которая царапает пальцы, когда пытаешься включить горячую воду. Она резко протягивает руку к косяку, сверкая локтем перед лицом брата. Она не хочет впускать его в свой дом. «В раздолбанную квартиру» — вякает внутренний голос, которого Дженни посылает ко всем чертям. Она кривится, как будто пробует дешевое шампанское. На ней растянутая футболка с выстиранным принтом. Она теребит ее край. Она хочет, чтобы ОН убрался. На долбанном Мазератти, или же на автобусе, или же пешком — ей похер. — Да, ладно, Нини, — ухмыляется Тэхен и наклоняет голову. Она старается не замечать его мелкие привычки, которые просто выжжены в ее голове. — Не будь такой сукой, как т… Секунда. Что-то вспыхивает внутри нее. Информация переваривается очень медленно, а потом просто падает булыжником в ее желудок. Она ударила Тэхена. Влепила пощечину, как действительно мелкая сука. Господибля, сотрите эту ситуацию из ее жизни. И из не недолгой девятнадцатилетней жизни. Потому что… Потому что это равно росписи на своем же смертельном договоре. Твердая печать и пуля в лоб. Тэхен скалится и щурится в ее сторону, потирая стремительно краснеющую скулу. Он водит нижней челюстью, растирая ее пальцами. Дженни завороженно смотрит на открывшиеся зубы, идеально белые и острые, черт возьми… Перед ней — зверь. — Знаешь, что меня бесит больше всего? — теперь уже зло спрашивает Тэхен с недовольным лицом. Он со вздохом опускает руку с лица и старается не кривить губы слишком сильно. Дженни вспомнила, как они дрались в детстве. Вспоминается белый пластырь на прямом носу и царапина на ее щеке. Мать тогда их знатно отругала и заставила убирать весь дом. Вместе. И Дженни хочется либо улыбнуться и погрузиться в воспоминания, либо холодно откреститься от них. Забыть на хер. Ничего не изменилось. Тэхен все тот же ребенок с шальными глазами; может только более резкий и… Ей не хочется этого признавать, но в нем теперь больше мужчины, чем от задиристой макаки, как это было в двенадцать. Сейчас ему девятнадцать. А сама Дженни, надо признать, черная сердце, — все та же заносчивая девчонка, которая не ест мясо и считает, что знает больше, чем все остальные. Но теперь она о себе невысокого мнения. А как иначе? Не после того, как она еле закончила школу. Не после того, что работает за гроши и живет в дерьме. Не после того, как Тэхен забрал у нее всякую надежду на светлое будущее, поимев перед этим, как придорожную шлюху. Это не долбанная сказка, а ебаная жизнь, чтоб ее. Здесь, если у тебя нет бабла, тебе не светит высшего образования даже с айкью выше среднего и ни хреновым таковым самоосознанием. И Дженни прямо сейчас стоит и осознает: она ненавидит брата. Чтобы он не сказал, это не изменится. Страх потихоньку исчезает. И дышать легче. И смотреть на его губы. Разбить бы тебе рожу, — шуршит в голове, а Тэхен продолжает: — Меня бесит, что ты, — он делает шаг вперед, — на самом деле пустышка, — плюет словами прямо в лицо, и Дженни передергивает. Каждое его слово — это еще один шаг в ее сторону. Только сейчас Дженни замечает, что лбом едва достает ему до плеч, затянутых в черную ткань. Пять шагов — и за ее спиной поверхность стены. — А замечаю это только я… Его дыхание, черт возьми, теплое и с сигаретным запахом. Дженни морщит нос, пытаясь не вдыхать слишком глубоко. Только… Ее сбивает запах его одеколона. Кажется, что он повсюду. Терпкий, сладкий, горячий. Он взрывает все ее вены к чертям. Взгляд непроизвольно переключается на его шею. Дерзкий контакт белой кожи и черной ткани. Она не хочет на это смотреть. Не хочет. Нет-нет-нет. Прекрати на него пялиться! Попытка дать себе мысленную оплеуху летит в тартарары, потому что Тэхен наклоняется так, что громко дышит прямо ей в рот. — Я ненавижу тебя… — очень тихо. И еще тише: — Раздевайся.