мёртвая петля

      Руки дрожат.       Горло саднит от нескончаемых криков, в ушах стоит громкий звон, перед глазами временами темнеет, а голова раскалывается на части. Дышать получается через раз — где-то в горле застрял ком из горьких эмоций, из-за него ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце бешено стучит в грудной клетке, кажется, ещё чуть-чуть, и оно пробьёт рёбра, выберется наружу. «Нет, — думает Ади, — оно остановилось как только я увидел не его бездыханное тело».       Он не верит. Не хочет верить.       Он ждёт и надеется, что всё окажется сном. Он, чёрт возьми, молится — Сатана тому свидетель — о том, что произошедшее окажется грёбаным сном, тем, что от рождения не дано ему видеть. Тем, что было подвластно чуть ли не одному лишь ему во всей Поднебесной. Осознание медленно льётся, плавно растекаясь по всему разуму тягучей патокой, заставляя руки рвать и метать так кстати попавшиеся в поле зрения предметы, голосовые связки — надрываться от крика горечи и раскаяния, ноги — подкашиваться от внезапно начавшейся во всём теле дрожи.       Он не хочет забыть те минуты, проведённые бок о бок с ним. Не хочет забыть те страстные взгляды серых глаз, в которых черти плясали не хуже, чем у обычного демона; чужие — уже давно родные — руки на теле, что неспешно изучали каждый его миллиметр, наслаждались любым их общим моментом, доводили до истомы; сладкий, сбивчивый шёпот, что посылал табун мурашек по коже, заставлял чувствовать непреодолимое желание. Он не хочет забыть те дурманящие часы и минуты, проведённые с ним наедине: извечную борьбу за позицию в ложе; разбросанные по всей комнате вещи; громкий голос, просящий всё больше и больше; сильные руки, что сжимали плечи, поясницу, иногда даже бёдра, и обязательно оставляли после этого небольшие синяки. Не хочет забыть сводящий с ума сладкий запах его тела; жадные и несдержанные поцелуи; опухшие, местами покусанные губы; юркий язык, скользящий не только по дёснам, но и по щекам, шее, плечам, животу; надрывный шёпот истерзанных уст другими устами, что раздавался эхом по комнате, ударяясь о стены и возвращаясь обратно; дрожь от наслаждения и желание, что текло в жилах раскалённой магмой, заставляя забыться, отдаться чужой страсти полностью и безвозвратно.       Он не хочет забыть даже те редкие, но громкие ссоры, что когда-либо происходили между ними, потому что, пусть и в обиде, но они были вместе, они были любимы друг другом.       Он не может позволить себе забыть обо всём, что между ними произошло. Потому что лишь эти воспоминания останавливают его от того, чтобы приложить руку к собственной смерти.       И единственное, что сейчас ему остаётся — стенать от боли, причинённой потерей столь дорогого ему существа. Боли из-за мыслей о том, какие слова он сказал накануне его гибели. «Пара должна быть на одной стороне» — казалось бы, обычная фраза, но меж строк так и читается: «Нам не стоит быть вместе». Это больно. Больно осознавать, что последние минуты, проведённые вместе с живым Сэми, были минутами их ссоры — порочной слабины, которой они почему-то поддались, позволили встать между ними клином. Различные мысли безудержным потоком роятся в его голове и каждая из них всё больнее предыдущей. Миллионы вариаций того, как могла бы сложиться ситуация, будь он рядом, перешагни он через свою гордость на том чёртовом банкете — размышления о всём этом одолевают его разум и заставляют болеть голову пуще прежнего.       Он ударяет кулаком по каменной стене, оставляя в ней внушительную вмятину. Он ударяет снова, и трещины, подобно тонким нитям паутины, расползаются в разные стороны, образуя замысловатый узор. Он бьёт снова и от удара содрогаются не только соседние стены, но и потолок над ними — кажется, с него даже что-то сыплется. На стене остаются четкие отпечатки кулака, а на них, медленно и тягуче, разливается кровь. А Ади только этому рад — пусть так, пусть кровь на стенах, пусть разбитые до мяса руки, пусть треснутые кости — всё это в разы лучше, чем неконтролируемые крики, покрытая глубокими ранами душа и перекрывающее кислород осознание. Всё тело дрожит, плечи вздымаются и опускаются с завидной частотой из-за еле сдерживаемых рыданий, ноги слабые и еле держат, челюсти стиснуты настолько сильно, что их уже сводит. Всё, на что он надеется — чтобы сегодняшний день оказался сном. Всё, чего он сейчас желает — оказаться в объятиях родных рук. Всё, что он сейчас получает — непроглядная бездна, наполненная отчаянием и страданиями, что окутывает его с ног до головы.       Такое ощущение, что его вот-вот вывернет наизнанку. Органы внутри скручивает с неимоверной силой, боль в животе отрезвляет на пару мгновений, горькая желчь, что подступает к горлу, заставляет скривиться. До чего же паршиво он себя чувствует.       Когда ноги совсем перестают держать, стена ловит в свои ледяные объятья — спину пронзает лёгкой болью. Крылья совсем не в восторге от внезапной встречи с прочным камнем. Опираясь на ледяную стену, Ади медленно сползает по ней на пол, поджимая ноги под себя, стукается виском и затылком о двугранный угол. Холод немного приводит в чувство, заставляет отвлечься на новые ощущения, и он всеми силами пытается уцепиться за эту и каждую другую возможность не думать о смерти. Вжимается в стену, словно старается слиться с ней в единое целое, исчезнуть и раствориться, чтобы не чувствовать тот ураган, что бушует в его сердце и душе, снося всё подчистую.       Хочется просто перестать существовать.       Светло-голубой рассвет укладывает спать. Ложиться смысла уже нет, но вынуждает закрывать глаза, чтобы не видеть всё, что он успел потерять. И в этот момент в нём что-то ломается, рушится и падает с грохотом. В руке образуется холодный металл ангельского клинка, блеск которого ослепляет глаза. Зама́х. Свист. И его уже нет.       Он так и не встретит тёмно-оранжевый закат.

* * *

      В какой-то момент Ади кажется, что эти глупые и бессмысленные на первый взгляд молитвы услышаны. Совершенно не понятно кто, но услышал его жалкие слёзные стенания о помощи, о том, чтобы всё произошедшее оказалось ужасным кошмаром, чтобы он проснулся от него и снова увидел его. Живого, здорового, улыбающегося этой своей добродушной улыбкой, которая всегда сопровождалась сверкающими глазами.       «Похоже, это правда был сон», — Сэми прямо перед ним.       Ади порывается протянуть к нему руки, стиснуть в объятьях и не выпускать из них ближайшую вечность. Хочет уткнуться носом в висок и вдохнуть его пряный запах, забить им лёгкие до отказа, чтобы никогда не забыть, впечатать в сознание как единственную истину. А также сказать, как сильно его любит, ценит и не собирается бросать — никогда, — что Сэми единственный, кто важен для него больше собственной жизни. Ещё раз убедиться, что это был сон.       Но тело не слушается. — Хочешь сказать, я неправ? — эта фраза невольно вырывается из его уст, совершенно неконтролируемо, будто тело и вовсе не принадлежит ему, будто он всего лишь зритель.       Сердце готово разорваться, когда понимание накрывает волной и топит в себе, не жалея. Это утро того самого дня из его сна, минута той самой последней их ссоры, мгновения, которые хочется стереть из своей памяти и переиграть по-новой. По-другому. Но события лишь повторяются, не желая быть подвергнутым изменениям. Тело не слушается, двигается само, на автомате; слова не поддаются контролю и жестокие формулировки режут слух, сердце и душу. — Всё-таки ангелы не могут быть с демонами. — слова вырываются сами по себе, в глазах застыли слёзы, хочется врезать самому себе, но не получается, —…пара должна быть на одной стороне.       Да. Да, чёрт возьми, на одной стороне. На общей стороне, где есть только они; на их собственной стороне, где место только самому ему, Ади, и Сэми. Ни одного другого ангела или демона — только они. Но он понял это слишком поздно: для этой грёбаной истины пришлось лишиться целого мира. И сейчас он лишь наблюдает события минувшего дня. Почему? — он не знает. Это похоже на чью-то злую шутку, которая давно вышла из-под контроля, потому что ему ни капли не смешно. Да, он хотел — и всё ещё хочет — увидеть живого Сэми, но не таким способом, он не хочет быть зрителем, которому показывают события, ему необходимо принимать во всем непосредственное участие.       Из раздумий его вырывает чей-то срывающийся, проникающий в самую душу крик, со временем переходящий в судорожный кашель. Перед глазами, прямо на земле, лежит бездыханное тело в белых, местами покрытых крупными пятнами крови, одеждах: ангел, чьи крылья покрыты запёкшейся кровью.       Сэми мёртв. Снова.       Снова разбитые до кости кулаки, снова глубокие вмятины на стене, покрытые красными дорожками крови. Снова сорванный голос, гудящая голова и дрожь во всём теле. Кажется, сейчас он волен делать всё, что захочет — движения больше ничего не сковывает. Но проблема в том, что ему это больше не нужно — слишком поздно.       Холодные стены дарят свои объятия, крылья снова бездвижно скованы. Он ничего не понимает. Он потерялся, сгорел изнутри. Он лишился смысла его грёбаной жизни, своего ориентира в этом чёртовом мире.       Смотрит вдаль через окно и видит как светло-голубой рассвет укладывает спать. Ложиться смысла уже нет, но его вынуждают закрыть глаза, чтобы не видеть всё, что он успел снова потерять. В руке образуется холодный клинок, всего один удар и его уже нет.       Он так и не увидит темно-оранжевый закат.

* * *

      Сэми снова напротив. Ничего не подозревающий, радостный, в предвкушении перед началом чемпионата по Крылоборству. Он одаряет Ади очередной улыбкой, заставляя тепло разливаться где-то в груди вперемешку с отвратительной горечью, что осела в нём ещё два дня назад, так и не соизволив убраться. Кажется, что в этот раз всё будет по-другому, но не успевает он что-либо предпринять, как с его губ снова срываются те едкие слова, вызванные возмущением какого-то зазнавшегося ангела. Снова всеобщее возмущение, ядовитые обвинения и растерянный взгляд напротив. Серые глаза, в которых вот-вот появятся слёзы. Гримаса боли на безупречном лице.       Снова банкет, на котором все обвиняют друг друга. Снова демонстративное игнорирование. Снова позиции по разные стороны баррикады. Снова те ужасные слова. — Всё-таки ангелы не могут быть с демонами.       Затем болезненные крики, чувство вины, саднящее горло, кровь на белых крыльях и ужасно бледное лицо.       Руки в крови, — и в своей, и в его — стена испещрена крупными вмятинами и трещинами, крылья снова болят, а всё тело ужасно ломит. В ушах звенит, голова идёт кругом. Не получается ни вдохнуть, ни выдохнуть. Отрезвляющий холод в ладони лёгкого металла клинка. Один свистящий взмах, пробитая грудь, брызги крови в разные стороны, и его больше нет.       Он так и не увидит тёмно-оранжевый закат.

* * *

      В какой-то момент он смирился. Сбился со счёта, закрылся в себе, перестал предпринимать попытки что-то изменить — всё это тщетно. Сколько бы не пытался, ничего так и не получалось сделать. Он словно в мёртвой петле: одни и те же события крутятся по кругу, повторяясь снова и снова, не давая покоя, выкачивая из Ади все духовные силы. Он разбит и уже плохо понимает что именно происходит, почему. Он умирает каждый чёртов день, но просыпается как ни в чем не бывало на следующее утро. Просыпается, идёт на занятия, потом на Крылоборство, банкет. Умирает там, во дворе школы, вместе с Сэми, а затем ещё раз в своей комнате, вонзая клинок себе в сердце.       А потом он решает прервать это размеренное рондо. Он не выходит из комнаты, запирается в ней и никого не впускает, потому что именно за её пределами он прекращает себя контролировать — осознание этого заняло некоторое время, примерно десяток его смертей, — что теряет себя, становится зрителем, из раза в раз наблюдает одни и те же события, причиняющие столько боли, сколько он не чувствовал за всю свою долгую жизнь. Но пару раз он всё-таки смог изменить ход событий, и это далось ему с огромным трудом. Он пытался быть паинькой, не грубить лишний раз, не отпускать язвительные комментарии, пока все паниковали из-за нападений на учеников. Он старался не давать лишнего повода, чтобы поругаться с Сэми, всегда был с ним рядом, лишь бы уберечь его. Иногда даже удерживал силой, чтобы с ним ничего не случилось, но итог был один: Сэми умирал. Что бы Ади не предпринимал, в конечном счёте он оставался один, на холодном полу своей комнаты, прижавшийся к стене, с клинком в руках. А потом умирал.       Он устал от этого. Он чертовски сильно устал терять Сэми, лишать себя жизни, каждый день переживать одни и те же события. И сейчас, сидя в своей комнате, даже не пытаясь снова хоть что-то исправить, Ади больше не молит о серых глазах, в которых пляшут черти, о сильных руках, что стискивали его в объятиях и о светлой улыбке, что светила для него ярче солнца. Единственное, чего он хочет сейчас — закрыть глаза и больше их не открывать, провалиться в небытие.       И в следующее мгновение он слышит настойчивый стук о деревянную дверь его комнаты. Видеть кого-либо сейчас желания нет совершенно. Тошно не только от себя, но и от всех остальных. От того, какие радостные они ходят каждый день, не знают что именно приходится переживать Ади раз за разом; ему тошно оттого, что все вокруг счастливы, в то время как он полностью разбит. Подавлен, морально уничтожен, пламя в его сердце давно потеряло свою силу, а ещё он чертовски устал. Устал умирать, устал каждый день видеть смерть Сэми, устал думать о том, как можно все изменить, пытаться найти решение в этой безвыходной ситуации.       В дверь стучат ещё раз. Ещё и ещё. Стук глухой, но громкий, очень раздражающий, настойчивый. Игнорировать нет ни сил, ни терпения. Ади встаёт с пола и идёт к двери, но только ради того, чтобы засунуть в задницу руки того, кто посмел побеспокоить его этим грёбаным стуком. Он с силой распахивает дверь, та лишь чудом не слетает с петель, уже готовится вылить ушат оскорблений в адрес незваного гостя, но осекается.       Перед ним стоит Сэми.       Он замирает на пару секунд, так и не проронив ни слова, а в следующее мгновение просто притягивает Сэми в свои объятия. Дверь захлопывается с характерным звуком; штукатурка снова сыпется с потолка, но уже не от зверского избивания стен — это радует. Ади устал и отчаялся найти ответы на интересующие его вопросы, отпустил надежду понять каким образом избежать смерти своего ангела и разомкнуть наконец эту мёртвую петлю. И именно поэтому сейчас он отбрасывает все свои переживания и мысли, накрывает губы Сэми своими — он хочет забыться в чужих прикосновениях. В глазах напротив ясно выражено удивление, но нет ни грамма протеста. Сначала целует нежно, мягко сминая чужие губы, затем — требовательно, словно пытается надышаться перед неминуемой гибелью. Следующее, что Сэми чувствует — как спина соприкасается с прохладной тканью простыни. Он оказывается опрокинутым на кровать, в то время как Ади восседает на его бедрах, а руками забирается под белоснежную рубашку. Губами он припадает к бархатной коже на чужой шее, оставляя на ней россыпь коротких поцелуев, но его останавливают крепкие руки и полный беспокойства голос: — Хэй… С тобой всё в порядке? — впервые за долгое время кто-то интересуется его состоянием, кому-то действительно не всё равно, сошёл ли он с ума или ещё держится.       Слёзы снова начинают подступать, а в горле образуется невидимый ком, из-за которого не получается нормально произносить слова. Ади наконец-то ощущает облегчение после стольких дней, наполненных горем, чувствует, что цепь событий разорвана, что ничья смерть больше не повторится. Надеется на это. — Теперь-, — глубокий вдох, — да, теперь я в порядке. Пока ты будешь рядом, я всегда буду в порядке, — Ади утыкается носом в ключицы напротив и закрывает глаза, — останься здесь, со мной, не уходи, — тихий шёпот, что щекочет чужую кожу, — люблю тебя. — и он проваливается в глубокий сон.       Светло-голубой рассвет снова укладывает спать.       Когда проснётся, его ждёт тёмно-оранжевый закат, приятная тяжесть на плече и тёплые руки вокруг талии.